Несколько всполошившихся семей, любопытные туристы, мамаша, тянущая за собой дочку, которая не хотела потерять нас из виду. Только духовой оркестр колонии не распугивал обывателей. Когда по случаю 14 Июля оркестр морского отделения торжественным маршем проходил через Ле-Пале, улицы улыбались воспитанникам. Полсотни музыкантов. Пять малых барабанов, один большой, горны, трубы, рожки, кларнеты, отглаженные форменки, береты с помпонами, подтянутые ремешки – каторжники в маскарадных костюмах деток-паинек. Толпившиеся на тротуарах зеваки знали, что эти музыканты не безнадежны. Наименее испорченные и наименее кровожадные из нас, грамотные – элита и честь колонии Бель-Иля. Так что им едва ли не аплодировали. Зрители были уверены, что этот убогий парад – доказательство исправления.
Нам повстречались два жандарма на велосипедах. Они отдали честь обогнавшей нашу колонну бордовой директорской машине и Ле Гоффу с его медалями, а тот вскинул голову и поднес к фуражке раскрытую ладонь. Я уже видел вдали возвышавшуюся над фермой колокольню. Нам предстояло работать в Брюте три недели, возвращаясь ночевать в колонию. Утром туда, вечером обратно, рот полон сена, ноги гудят от усталости. Жалкий ужин, упасть без сил, подъем в половине шестого, равнение на флаг в большом дворе, построение у ворот. И шагом марш! Каторжники снова идут на работу. И от стука наших деревянных подошв город бросает в дрожь.
На второй неделе на меня наехал сторож из Брюте. Я сел отдохнуть, прислонившись к тюку сена, на запястье у меня была повязана серая шелковая лента. Он подкрался сзади.
– Ты что, на каникулах здесь?
Сгреб меня и швырнул на землю. А потом смерил взглядом, сунув руки в карманы.
– Это ты Злыдень? Меня предупреждали, что ты хулиган!
Я поднялся:
– А ты сам-то кто?
– Не смей так со мной разговаривать, скотина.
Он угрожающе придвинулся. Я выдержал его взгляд.
– Я – моряк, и командуют мной Шотан, Ле Гофф и Наполеон, а не грязная деревенщина.
Он замахнулся. Я перехватил его руку.
– Бонно!
К нам подбежал Крыса. Я отпустил крестьянина. Тот влепил мне пощечину.
– Ко мне, Бонно, – проворчал надзиратель.
Хлопнул себя по ляжке. Я не сдвинулся с места.
– Плохо вы воспитываете свою шпану, – бросил деревенский наставник.
– Бонно, – повторил Крыса.
Я подобрал берет и шагнул вперед.
И все рассказал. Да, я отдыхал, но не надо было толкать меня на землю. И я слушаюсь его, Крысу, Ле Гоффа и надзирателей из морского отделения, а не всякого встречного-поперечного.
Крыса сверкнул глазами. Я знал, что польстил ему. Присягнул на верность.
А потом он посуровел.
– Здесь, Бонно, ты тоже в колонии. – Уперся кулаками в бока. – Такое же начальство, та же дисциплина.
Крестьянин неласково смотрел на меня.






