ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

27 августа 1934 года 56 подростков сбежали из колонии для несовершеннолетних на французском острове Бель-Иль. С острова они выбраться никак не могли. На сбежавших мальчиков – некоторые не старше десяти лет – объявили охоту. Надзиратели, жандармы, местные жители и даже редкие туристы с азартом рыскали по острову в поисках изможденных, обессиленных беглецов. За каждого мальчишку, и неважно, десять ему лет или восемнадцать, объявили награду в 20 франков. Будут пойманы все беглецы, кроме одного… История эта полностью правдивая. Колония на острове Бель-Иль существовала с конца XIX века, и с ее обитателями там обращались очень жестоко. Многие из них никаких преступлений не совершили, а всего-навсего были сиротами или подкидышами, которых надо было куда-то пристроить. Попадали туда и совсем маленькие мальчики. И побег воспитанников, как их называли, а на самом деле заключенных, автор не выдумал. А вот главного героя, Жюля Бонно, не существовало. По некоторым документам, беглецов было 55 и все они были пойманы, по другим – 56 и одного преследователи так и не нашли. Сорж Шаландон, по его собственным словам, влез в шкуру этого пятьдесят шестого и написал историю подростка, похожего на него самого, – одинокого, брошенного родными, наказанного без вины, мечтающего о мести и мысленно расправляющегося с обидчиками, чтобы не пришлось делать этого в реальности. Удивительно динамичный, эмоциональный роман. Читая его, не можешь не переживать за судьбу юного беглеца.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– И когда ты проявляешь неуважение к мсье Тюалю (его звали Тюаль), ты проявляешь неуважение ко мне.

Крестьянин выпятил грудь.

– Ясно, Бонно?

Я вздохнул:

– Ясно, начальник.

Он велел мне извиниться перед Тюалем и в наказание добавил еще неделю на ферме. На обратном пути я все время сбивался с ноги, и руки еле двигались. С каждым днем я все больше выдыхался. Даже поверка в снегопад, маневры с утра, гимнастика под дождем – все это давалось не так тяжело, как ворошить их поганое сено. И к тому же это слишком напоминало мне ферму моего дяди.

На следующий день я заметил кучу сена, оставленную снаружи, у стены амбара. Я ходил туда-сюда с полной тачкой и мечтал его поджечь. Я так и видел это во всех подробностях. Сено было сырое, загорелось только с третьего раза. А потом взорвалось. Как элеватор, полный газа и пыли. Пламя перекинулось на здание, на гору сена, сваленную из тысяч наших тачек. Я отомстил Брюте. Это было великолепно.

До конца рабочего дня я парил над землей. Башмаки мои были легкими как перышки, спина не ныла. На обратном пути я был уже не каторжником, а мстителем, которому скоро будет аплодировать вся колония.

Именно эта грёза и навела меня на мысль.

На следующей неделе мы сговорились с Арманом Вьяларом. Он работал в жестяном цеху, а его младший брат Люсьен – на ферме Брюте. В детстве отец их бил, двоюродный брат приходил среди ночи их раздевать, мать пила, и они сбежали вместе. В первый раз их арестовали за бродяжничество и поместили в приют. Они и оттуда удрали, и их поймали с поличным, когда они пытались украсть колбасу и двухкилограммовый хлеб у доставщика. Приговор? Отправка на Бель-Иль и заключение до двадцати одного года, до совершеннолетия.

Я никогда ничего не имел против Армана, но другие колонисты его изводили. С его братом на ферме тоже плохо обращались.

– Педерасты, – сболтнул о них Жан Судар.

Каиды этим воспользовались – сделали их своими «подружками». Но мне-то что, мне до фонаря были как братья Вьялар, так и крутые. Как те, кто орал, так и те, кто рыдал.

С меня довольно было моих цепей.

– Думаешь, сможем? – спросил я у него.

Вьялар сказал – да. Он добудет бумагу и сворует в прачечной пару химических спичек. Люсьен зажжет огонь поздно вечером, когда мы, моряки, уже уйдем. Тюаль был одним из мучителей Люсьена. Когда этот гад ночью дежурил, он раздевал мальчика в своем кабинете. И ставил на колени.

– Ты не раздумал писать ему? – спросил Вьялар.

Сам он едва умел читать.

Нет, не раздумал. Если бы Тюаль не унизил меня, я закрыл бы глаза на его мерзости, как все остальные. Но он меня унизил, и этого я стерпеть не мог.