Ни один заключенный, ни один надзиратель, даже сам начальник Кольмо́н, не должен его употреблять. «Злыдень» – это я сам и моя ярость. Мое поле брани.
Шотан приближается. Я сижу на краю скамьи, пятый в своем ряду. Вижу перед собой только согнутые спины. Даже в тюрьме люди в столовке разговаривают, сидя друг к другу лицом, как в ресторане. Но здесь, в исправительной колонии для несовершеннолетних правонарушителей От-Булонь, нас разместили рядами друг другу в затылок, и оборачиваться запрещено.
– Смотри в свою тарелку!
Жестяная миска. У нас в Майенне свиньи жрали из жестяной кормушки.
Гляжу на него в упор. Злобно ухмыляюсь:
– Ты хотел сказать – в свое корыто.
Надзиратель молча хватает стоящий передо мной помятый кувшин. Металлическая оплеуха. Кувшин ударяется в скулу. Вода выплескивается, я весь мокрый. И теперь этот дуболом Шотан нависает надо мной, не зная, что делать дальше.
Когда он велел мне опустить глаза, я схватил свою вилку – один зубец обломан, три заточены. Кому-то не поздоровится. Надзиратель заметил, что я сделал.
– Смотри в тарелку!
Я бросаюсь на него. Он, гад, высокий, ростом с меня, и весит столько же, только мне восемнадцать лет, а ему пятьдесят с лишком. Питомец нападает на хозяина, сбивает с ног. Он, зашатавшись и взмахнув руками, валится на спину, голова ударяется об пол. И вот я уже сижу на нем верхом, вцепившись в воротник его мундира, и ору, глядя ему в глаза. Надавливаю ему на горло. Высовываю язык, кручу им. Лакающий пес.
– Что, начальник, дефективный я?
Стукаемся лбами, его страх против моей радости.
– Отвечай, начальник, дефективный – это вот такой?
С другого конца столовой с ревом бегут охранники, подковки скребут по цементному полу. Не выпуская добычи, подбираю фуражку Шотана, нахлобучиваю до самых глаз.
Он – каторжник, я – охранник.
– Злыдень, не валяй дурака! Отпусти меня!
Голос у него сдавленный. Глаза безумные. Лицо посинело.
Охранники втроем кидаются на меня, а я кусаю свою жертву. Вгрызаюсь в глотку. Волчье пиршество. Но гнилыми зубами человечьей шкуры не прокусить. Она прочная, упругая, не рвется. Не могу добраться до мяса. Вкус крови – и больше ничего. Меня лупят дубинками, и под градом ударов челюсти разжимаются. Они всей толпой против меня. Вздергивают на ноги, защелкивают наручники. Один из надзирателей, огрев меня плеткой по затылку, плюет мне в лицо:
– Вот сволочь!
Меня трясет. Всех трясет. Два свистка.
Гудящую как улей столовую призывают к порядку.
Все кончено. Меня запрут в штрафном изоляторе, посадят на хлеб и воду. Или отдадут под трибунал, а потом отправят в Эйс.
– Если это повторится – отправишься в Эйс!
Исправительное заведение для бешеных. Самая страшная угроза.
Судар-каид[1] провел там три года. Он не распространялся насчет того, как там все было, но хвастался своим сроком.






