Он сидел возле стены и читал газету. Сложил ее аккуратно и отбросил в сторону. Поднялся и не спеша подошел ко мне.
Мы в подвале или в гараже. Вряд ли меня кто-то услышит, даже если я буду орать во все горло. Он об этом позаботился. А орать мне сегодня придется. Долго. Очень долго. Пока не умру. Об этом он тоже позаботится.
Я покрылась холодным потом от таких мыслей и призвала на помощь все свое мужество, чтобы не заорать прямо сейчас, не дожидаясь, когда он приступит. И вновь подумала о Светке — о ее последних часах, о ее беспомощности. В смерти мы наконец-то сравняемся. А еще очень злила собственная глупость, что я так по-дурацки попалась в капкан.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Ковалев. — Извини, что пришлось связать тебя. Хоть ты и производишь впечатление хрупкой девушки, но я знаю, устранить Стрекозу не доверили бы кому попало. Я хочу поговорить с тобой, — наклонясь ко мне, сказал он. И я совсем рядом увидела его глаза.
— О чем? — спросила хрипло.
— О Стрекозе.
— Он мертв.
— Ты видела труп? Ты его видела? Уверен, что нет. Тот, кто оставляет метку на телах своих жертв здесь, в этом городе.
— Ты просто псих. — Я покачала головой, не находя слов. — Что, не дает покоя слава убитого Стрекозы?
— Настоящий Стрекоза — это я, — сказал он с печалью. Вздохнул и прошелся вдоль стола. Когда он отходил на несколько шагов, я не могла его видеть. Его близость пугала, и вместе с тем мне необходимо было видеть его лицо. — Когда-то у меня была та же профессия, что и у тебя сейчас, — продолжил он. — И те, кому положено знать, знали меня под этим именем.
— И ты оставлял метку на телах своих жертв?
— Мне бы это в голову не пришло, — усмехнулся он. — Я хороший стрелок и своих жертв видел в прицеле винтовки.
— Не очень-то я понимаю…
— Я и хотел поговорить с тобой, чтобы ты все поняла. Но для начала, если не возражаешь, я сделаю то, что очень давно хотел сделать. — Он опять наклонился и поцеловал меня, а во мне все замерло от отвращения. — Ты говорила, что любишь меня, — сказал он с горечью.
— Не тебя. Того, кем ты никогда не был.
— Я же предупреждал, ты ошибаешься.
— Тогда развяжи меня. И я тебе поверю.
— Хорошо, — подумав, ответил он. — Обещай, что выслушаешь меня.
И в самом деле он развязал веревки. Я села и потерла занемевшие руки, а он устроился на облезлом стуле возле стены.
— Я тебя слушаю, — сказала я, избегая его взгляда.
— Мы вместе учились в военном училище. Друзья-соперники. Я считал его другом, а он меня соперником. Ему хотелось быть лучшим. Не знаю, куда смотрели психологи, он ведь и тогда уже был чокнутым. Впрочем, мне тоже понадобилось несколько лет, чтобы понять очевидное. Нами заинтересовалось известное тебе ведомство. И я стал «охотником», как и ты.






