Но нет…
И это злило. Очень-очень злило.
Я металась между колонн и больше не находила себе места в этом залитом желтоватым солнечным светом пустом пространстве.
Чуть слышные шаги заставили меня насторожиться и оглянуться. Предо мной предстали трое старцев в темных широких балахонах. Один, высокий и худой, с аккуратно расчесанной бородой, седыми сильно поредевшими длинными волосами и светлыми и водянистыми глазами казался мне смутно знакомым. Мы встречались с ним в той, забытой жизни…
– Я знаю тебя, – почти как обвинитель заявила я. Голос у меня оказался глубоким, сочным. Красивый, одним словом, голос. Так бы и слушала разлетевшееся эхо.
Старик только в пояс поклонился и произнес:
– Приветствую тебя, Берегиня Иансы – наследница Великой Верховной!
– Да, пожрать эта наследница Верховной горазда! – уже в третий раз шептал на ухо своему наперснику щербатый молодец, широкоплечий, мощный, но невысокий, который заполнял собой крохотную столовую, закрывая раздражающий яркий свет, что падал из окна. На улице царила почти удушающая летняя жара. Солнечные лучи больше не восхищали, скорее заставляли морщиться. Они доводили до помешательства, хотелось ударить кулаком по столу и обложить всех некрасивыми словами. Кстати, на ругательства память оказалась щедра. Имени своего припомнить не выходило, зато на ум так и лезли разные скабрезные выраженьица.
Второй парень – напротив, высокий, худой, моложавый, с почти девичьими нежными чертами, – прищурившись, в очередной раз повторил:
– Говорю ж тебе, она только возродилась, вот и ест за обе щеки.
Они сидели на противоположном от меня конце стола, говорили едва слышно, но отчего-то их голоса оглушали, и оттого ломило виски.
И это злило. Очень-очень злило.
Их юные лица, загорелые и здоровые, вызывали у меня чувство глубокого отвращения. Но самое ужасное – оба молодца казались до боли знакомыми. Могу дать руку на отсечение – в прошлом мы сталкивались, и неоднократно. Только где и при каких обстоятельствах – вспомнить не выходило, как ни напрягалась пустая, будто кошель нищего, голова. И от осознания собственного бессилия к ярости приплеталась неудовлетворенность. Я старалась лишний раз не глядеть на сотрапезников, только в тарелку с наваристой чечевичной похлебкой, но как можно было пропустить нескромные комментарии…
– Худая какая, – не унимался первый, – вот и трескает за троих.
И ведь действительно, чем больше я ела, тем сильнее меня мучил голод, как будто внутри поселился ненасытный червь.
Меня привели в дом Старейшин. Тут же дали умыться, выделили одежонку, великоватую, не по размеру сорочку с расшитым воротом и длинную юбку, на голову заставили повязать косынку.






