Филимон единственный выхватил взором мою фигуру в монашеской рясе, скрытую туманом.
– Следуйте к площади! – отрывисто приказал он отряду. – Я проверю, что там!
– А может… – засомневался один, обладатель низкого голоса.
– Это приказ, – сквозь зубы процедил Филимон в ответ и спешился, уже следуя в переулок.
Я прислонилась к холодной влажной стене и наблюдала за стражем, приближавшимся будто тень. Он не сразу меня узнал, а признав, не показал виду, только седые густые брови вздернул да заметил:
– Он думает, что ты мертва.
– Уже нет.
– Как ты собираешься его вытащить?
– Просто сделай так, чтобы завтра дозор задержался на полчаса, и поставь в вечернюю охрану стражей помоложе.
– Все?
– Нет. На площадь кого-нибудь кроме охраны допускают ночью?
– Король боится, что люди могут устроить самосуд. Не из злости, забавы ради.
Из горла у меня вырвался испуганный смешок, а потом откровенный хохот:
– Правда?
Старик отступил на шаг, совсем сконфуженный, даже оглянулся, будто бы боясь, что увидит за спиной издевательски смеющуюся толпу.
– Ты что это?
– Так ведь его все равно собираются прикончить, только цви… целеви… тьфу, цивилизованно… Послушай, – уже серьезно обратилась я, – мне нужны призмы. Единственного колдуна, которого я знала, повязали еще весной. Я не представляю, к кому обратиться.
Филимон нахмурился, но, поколебавшись, все же ответил:
– В Петрашевском переулке с недавнего времени живет человек. Он приезжий, его зовут Прохор Погуляй.
– Погуляй? Ростовщик? – переспросила я, и ответом мне был лишь кивок седой головы.
Мне ничего не оставалось, как довериться слову, данному старым воином. Я надеялась, что он выполнит обещание в память о дружбе, что водил с Савковым. Конечно, я не исключала, что страж уже пишет кляузу в каком-нибудь закутке, закладывая меня с потрохами. В этом случае все будет бессмысленным и потерянным: и моя зыбкая, как песок, возможность выжить, и уж тем более Николая.
Ни свет ни заря я уже заявилась в Петрашевский. Узкая улочка на самом въезде в город, где вольготно расположились дома терпимости да притоны, производила весьма удручающее впечатление. Бедные двухэтажные особнячки жались друг другу облупленными стенами. Над головой, между балконами на натянутых веревках висело выстиранное белье, уже пропитавшееся запахами нечистот и сырости, царившими здесь.
Прибежище ростовщика будто кричало само о себе – единственный в трущобах его особняк блистал совсем недавно побеленным свеженьким фасадом и отремонтированными ступеньками. На белой же двери висел кокетливый молоточек. На пороге лежал половичок, потертый и истоптанный, но все же нахальные слова: «Добро пожаловать, друг!» просматривались достаточно, чтобы взбудоражить бедолаг, попадавших сюда.
Стучаться я не стала.






