Все останется, будет мучить нас невысказанными вопросами, заставлять прятаться друг от друга за пологом одиночества, но только потом. Не сейчас.
Я быстро ушла, спряталась в каморке все при той же харчевне, где я накануне отобедала. Закрыв глаза, я лежала на широкой лавке, застеленной лоскутным покрывалом, и тщетно старалась не замечать доносящегося снизу, из трапезной пьяного гомона. Там уже набился народ, который радостно судачил о колдуне в клетке. Когда в крохотное окошко с выцветшей коленкоровой занавеской заглянули грязные полусумерки, дождь прекратился и город накрыл плотный кисель белесого тумана, я спустилась по скрипучей лестнице туда, где было полно людей. Гогот, перегар и табачный дым окутали меня с ног до головы, аж дыхание перехватило.
– Видели его? Вот так ему, зверюге, и надо! – орал донельзя раскрасневшийся уже хмельной мужичишка, встреченный мною в трапезной еще днем.
Он захлебывался плещущей через край радостью.
Уже в дверях меня насторожил странный вопль, несущийся со двора, будто бы под крыльцом испускал дух дракон, а вместе с ним издыхал и пес. Выскочив на улицу, я увидала престранную картину: весьма опья-невший господинишка в помятой грязной ермолке и в несуразных полосатых портах отбивался от нападавшего на него лошака и налетавшего болотного демона. Действовало мое зверье слаженно – лошак схватился крупными желтоватыми зубами за портки, теребя одежонку похлеще настоящего волкодава, а бес озвучивал его действия резким хриплым брехом.
– Отпусти, чудовище! – верещал пьяный, выпучив красные от возлияний зенки.
«Тяв-тяв!» – вторил ему бес весело и задорно, схватив мужика за шапчонку и тотчас содрав ее с взлохмаченной головы с заметными залысинами.
– Эй! – кинулась я на помощь к несчастному и схватила за повод лошака. – Что тут происходит?!
– Грабють! – Мужичишка замахал руками, и Страх Божий, как истинный охотник, постарался схватиться за мелькавшие перед самым носом пальцы.
– Это ты меня, сын мой, грабишь! – отозвалась я, стараясь оттащить разошедшегося не на шутку лошака, но тот даже и не думал разжимать зубы.
– Матушка, – надрывался шельмец, – да знать бы, что добро церковное, в жизни бы не схватился!
– Еще как бы схватился! – хмуро опровергла я.
Штанина треснула-хрустнула, и лошак остался с добрым полосатым лоскутом в зубах. Через дыру виднелась бледная волосатая нога несчастной жертвы.
– Господи спаси! – быстро перекрестился мужик, нечаянно задев Страха по длинному тонкому хвосту.
Тот сощурил желтые зенки, взмыл в небо, а потом камнем рухнул вниз, целясь в торчащие легкие волосенки мужичка.
– Берегись! – Я оттолкнула того, и хмельной бедняга кубарем полетел на брусчатку, взвизгнув.






