ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Правят Севером Золотые рода. Стоит над ними кениг Вилхо. Крепок его трон клинком Черного Янгара, о котором говорят, что нет на Севере бойца лучше. И нет невесты краше, чем Пиркко-птичка, любимая дочь строптивого Тридуба. Как было не связать две нити? Велел кениг свадьбу играть, а если Тридуба не подчинится, то и гнать его из Оленьего города. И склонил голову перед волей владыки Тридуба, согласился отдать дочь за Янгара. Вот только кто знал, что у него две дочери. И одной из них не жаль. Черный Янгар Екатерина Насута Правят Севером Золотые рода. Стоит над ними кениг Вилхо. Крепок его трон клинком Черного Янгара, о котором говорят, что нет на Севере бойца лучше. И нет невесты краше, чем Пиркко-птичка, любимая дочь строптивого Тридуба. Как было не связать две нити? Велел кениг свадьбу играть, а если Тридуба не подчинится, то и гнать его из Оленьего города. И склонил голову перед волей владыки Тридуба, согласился отдать дочь за Янгара. Вот только кто знал, что у него две дочери. И одной из них не жаль. Глава 1 Слово о Черном Янгаре Глава 1 Слово о Черном Янгаре Кто не слышал о Янгхааре Каапо, прозванном Черным? О том, что зачат он был в беззаконную слепую ночь, отданную на откуп бельмоглазой Акку, богине запретных дорог и ненаписанных судеб. Темно ее лицо, а губы зашиты суровой нитью. Раз в год спускается она на землю. И нет ночи страшнее. Кто не знает, что матерью Янгара стала хааши-келмо, мертворожденное дитя, оживить которое взялась старая вельхо. Да то ли отвернулись от ведьм

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– Он прижался щекой к ее щеке, что еще сохранила призрак тепла, дразня ложною надеждой. – Ты обещала дождаться меня…

Дрогнуло в изломанной груди сердце, и тень боли скользнула по побелевшему лицу. Сжались губы, сдерживая стон.

Его маленькая медведица вернулась.

– Воды! – рявкнул Янгар. – Принеси воды, вина… Чего-нибудь!

Она дышала, быстро и часто, хватая воздух губами. И в уголках их пузырилась кровь. Она же, красная, человеческая, хлынула из носа, из ушей, отсчитывая отведенные Аану мгновения жизни.

Нет, Янгар ее не отпустит.

И, сдавив каменную чешуйку в кулаке, он приказал ей стать пылью. А горсть ее высыпал в чашу, которую подал Олли. Откуда взял? Взял, и ладно. Красное вино сделалось густым, вязким.

Получится ли?

Только бы получилось.

Раздвинуть губы. И меж зубами, стиснутыми от боли, сунуть острие ножа.

Всего-то глоток надо… и еще один… Уговорами, силой, но заставить выпить до дна, до последней черной капли, которая долго держалась на краю кубка, не желая падать.

– Пожалуйста, Аану! – Янгар держал ее голову и слышал боль.

Лекарство было горьким.

И когда она забылась глубоким тяжелым сном, поднял на руки.

– Она… – Олли все время держался рядом.

Босый. Полуголый. Грязный.

Кениг Олли.

– Она вернется, – ответил Янгар, вглядываясь в бледное лицо жены. – Она кое-что мне обещала.

Я спала. И этот сон был полон солнечного света.

Я спала и жмурилась, глядя на желтый круг, зависший над горизонтом. Он отражался в речушке. От воды тянуло прохладой, и больше всего мне хотелось раздеться и нырнуть в сине-зеленый омут. Поговаривали, что на дне его обитает старый сом, столь огромный, что способен утянуть человека. Раз в год мужики собирались сома ловить, кидали сети, приманивали курами, но сом был хитер. Меня он не тронет.

Я знаю.

Сижу на берегу, держу гибкое удилище, краем глаза слежу за поплавком и любуюсь своим в воде отражением. Платок съехал, волосы растрепались, и на них, рыжих, слетаются стрекозы.

– Не клюет? – Я не слышала, как он подошел, хотела обернуться, но не смогла, будто сама река держала мой взгляд.

– Не клюет, – согласилась я.

И пускай себе. Я же пришла не рыбы ради, а чтобы спрятаться, посидеть в тишине, в тени старого тополя, который почти съехал в воду, но все еще цеплялся длинными корнями за оплывающий берег.

У меня с собой горбушка хлеба, кусок сыра и два яблока.

– Хочешь? – Я протягиваю одно, крупное, с плотной желто-красной кожурой.

– Хочу.

Его тень слишком тяжела для воды и тонет, извивается, словно змея.

– Если не клюет, то… – Он садится рядом, и я подвигаюсь, делясь местом на коряжине. – Может, пойдем домой?

Не хочу.

Там шумно. И нет для меня места.

Отец вот вернулся, братья, сестрица… Семья, которая чужая. И если вдруг вспоминают обо мне, то лишь затем, чтобы упреком уколоть.

– Так было раньше, медвежонок.