Каждый заголовок — как пощёчина. «Жена устроила скандал». «Публичное
унижение мужа». «Истеричка или героиня?» Последний — с голосованием: шестьдесят три процента
считают, что я поступила правильно, тридцать семь — что «вынесла сор из избы».
Руки трясутся. Снова. Как вчера, когда я пыталась открыть гардеробную.
Звонок.
Незнакомый номер. Я машинально принимаю вызов.
— Анна Сорокина? Доброе утро! Меня зовут Дмитрий Хохлов, я журналист портала «Первая
линия». Мы бы хотели взять у вас эксклюзивное интервью. Наши читатели…
— Какое интервью? — мой голос звучит так, будто я проглотила наждачную бумагу.
— Эксклюзив! Вы сейчас самая обсуждаемая женщина в стране. Ваш поступок вызвал огромный
резонанс. Мы предлагаем…
— Нет.
— Анна, подождите! Мы готовы заплатить. Хорошие деньги. И это ваш шанс рассказать свою
версию. Сейчас все пишут со слов гостей, а ваш голос…
— Я сказала — нет!
— Но…
Нажимаю отбой. Телефон тут же звонит снова. Другой номер. Сбрасываю. Ещё один. Сбрасываю. И
ещё.
Выключаю звук. Экран мигает входящими, как новогодняя гирлянда. Кладу телефон экраном вниз
на стол и закрываю лицо руками.
Мама садится рядом. Кладёт ладонь мне на спину. Тёплую, сухую, маленькую.
— Анечка, — говорит она тихо, — я не знаю, что там произошло. Расскажешь — послушаю. Не
расскажешь — не обижусь. Но одно я тебе скажу: ты сделала правильно, что пришла сюда. И ты
сделала правильно, что ушла от него.
— Откуда ты знаешь, что правильно? — бормочу в ладони. — Ты даже не знаешь, что случилось.
— Я тебя сорок пять лет знаю, — отвечает мама. — Ты моя доченька, а значит во всём права.
Я поднимаю голову и смотрю на неё. Мама не плачет. Мама на самом деле верит в свои слова.
Она в меня верит!
— Мам… — голос ломается. — Дети остались с ним. Оба.
Мамино лицо дёргается. Вот это её ранит. Внуки. Она обожает Милену и Егора. Балует их как
только может на свою скромную пенсию. Каждый день рождения — открытка, написанная от руки.
Каждый приезд — пирожки с капустой, потому что Егор их любит.
— Они молодые, — говорит мама после паузы. — Глупые. Жадные до лёгкой жизни. Они ещё
поймут. Не сейчас, но поймут.
— А если нет?
Мама гладит меня по голове. Как в детстве.
— Тогда это будет их боль. Не твоя.
Папа появляется в дверях кухни. Высокий, сутулый, в клетчатой рубашке. Смотрит на меня
из-под кустистых бровей.
— Анька, — говорит он, — я Сорокину шею сверну.
— Пап…
— Не «пап». Я этому хлыщу с самого начала не верил. С самой вашей свадьбы молчал, потому
что ты его любила. Но теперь — всё. Адвоката тебе найдём. У меня Витька Степанов, сосед по
даче, его сын адвокат. Хороший, говорят. Разводы ведёт.
— Пап, я не знаю, готова ли я…
— Не готова — подготовишься, — отрезает папа. — А пока живёшь у нас. Комната твоя, бельё
мать постелила, в ванной полотенце зелёное — твоё.






