Ни за какие деньги.
— Никогда не говори никогда.
Пауза. Он берёт со стола распечатку с красным графиком, переворачивает чистой стороной
вверх, достаёт ручку и пишет цифру. Двигает лист ко мне.
Я смотрю на цифру.
— Это что?
— Это сумма, которую я готов заплатить за эксклюзивное интервью. Разовая выплата. Плюс мы
контролируем нарратив — никакой «истерички», только ваша версия, в вашей редакции. Полный
контроль текста.
Я снова смотрю на цифру. Пять нулей, до шестого не хватает ровно тысячи. За одно интервью.
За то, чтобы я села перед камерой и рассказала всей стране, как мой муж меня предал, а дети
выбрали деньги.
Это больше, чем Саша давал мне на месяц «хозяйственных расходов». Копейки, но это решило бы
проблему с жильём, с едой, с первыми месяцами новой жизни. Это — спасательный круг, который
мне кидает человек, утопивший мой корабль.
— Нет, — говорю в третий раз.
Громов поднимает бровь.
— Почему?
— Потому что через неделю обо мне забудут, а репутация «бабы, которая выносит сор из избы
на камеру» останется навсегда. Мне с ней жить. И моим детям.
Громов смотрит долго. Потом кивает. Один раз, медленно, как будто я только что прошла тест,
о котором даже не подозревала.
— Хорошо. Тогда что вы хотите, Анна Сорокина? Вы пришли сюда не просто высказаться. Я вижу.
Так чего вы хотите?
И я делаю то, чего сама от себя не ожидала. То, что ещё вчера показалось бы мне безумием.
То, что наверняка покажется безумием ему.
— Работу, — говорю я. — Вам нужен свежий взгляд и свежий человек. Ваш текущий пиар — мусор.
Я могу это исправить.
Тишина. Секунда. Две. Пять.
Виктор Громов медленно, очень медленно начинает смеяться. Не зло. Не обидно. Скорее
изумлённо. Как человек, который нашёл бриллиант в куче мусора и не может поверить своим
глазам.
— Вы пришли ко мне без резюме, в нелепой одежде, с опухшими глазами через сутки после того,
как ваша жизнь развалилась — и просите должность директора по маркетингу моего холдинга?
— Директора холдинга?! А это функции директора?! — тараторю как идиотка. — Нет-нет! Я не
прошу. Предлагаю. Это разные вещи.
Он перестаёт смеяться. Вглядывается в моё лицо — и я не отвожу взгляд. Не мигаю. Я сама не
знаю, откуда во мне эта сталь. Может, она всегда была. Просто двадцать четыре года уходила
на то, чтобы укреплять чужой фундамент.
— Вот что я вам предлагаю, — говорит Громов наконец. Голос деловой, без тени юмора. —
Тестовое задание. Одна неделя. Вы готовите мне концепцию — как из «Первой линии» сделать не
жёлтую помойку, а уважаемое издание с платёжеспособной аудиторией. С цифрами, с воронкой, с
контент-планом. Через неделю приходите и презентуете. Если это будет чушь — я вас вежливо
выставлю, и мы забудем этот разговор. Если нет…
— Если нет?
— Если нет — поговорим серьёзно.
Я встаю.






