ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее! ... — Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. — Но знаешь, чего у меня ещё нет? — защёлкиваю чемодан. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить. *** Мне сорок пять. Половину жизни я была идеальной женой — вела дом, растила детей, молчала, помогала мужу строить бизнес. А он…Он завёл любовницу и был уверен, что я её приму. Что никуда не денусь. А потом я встала посреди светского приёма и сказала правду. При всех. Бокалом по столу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ни за какие деньги.

— Никогда не говори никогда.

Пауза. Он берёт со стола распечатку с красным графиком, переворачивает чистой стороной

вверх, достаёт ручку и пишет цифру. Двигает лист ко мне.

Я смотрю на цифру.

— Это что?

— Это сумма, которую я готов заплатить за эксклюзивное интервью. Разовая выплата. Плюс мы

контролируем нарратив — никакой «истерички», только ваша версия, в вашей редакции. Полный

контроль текста.

Я снова смотрю на цифру. Пять нулей, до шестого не хватает ровно тысячи. За одно интервью.

За то, чтобы я села перед камерой и рассказала всей стране, как мой муж меня предал, а дети

выбрали деньги.

Это больше, чем Саша давал мне на месяц «хозяйственных расходов». Копейки, но это решило бы

проблему с жильём, с едой, с первыми месяцами новой жизни. Это — спасательный круг, который

мне кидает человек, утопивший мой корабль.

— Нет, — говорю в третий раз.

Громов поднимает бровь.

— Почему?

— Потому что через неделю обо мне забудут, а репутация «бабы, которая выносит сор из избы

на камеру» останется навсегда. Мне с ней жить. И моим детям.

Громов смотрит долго. Потом кивает. Один раз, медленно, как будто я только что прошла тест,

о котором даже не подозревала.

— Хорошо. Тогда что вы хотите, Анна Сорокина? Вы пришли сюда не просто высказаться. Я вижу.

Так чего вы хотите?

И я делаю то, чего сама от себя не ожидала. То, что ещё вчера показалось бы мне безумием.

То, что наверняка покажется безумием ему.

— Работу, — говорю я. — Вам нужен свежий взгляд и свежий человек. Ваш текущий пиар — мусор.

Я могу это исправить.

Тишина. Секунда. Две. Пять.

Виктор Громов медленно, очень медленно начинает смеяться. Не зло. Не обидно. Скорее

изумлённо. Как человек, который нашёл бриллиант в куче мусора и не может поверить своим

глазам.

— Вы пришли ко мне без резюме, в нелепой одежде, с опухшими глазами через сутки после того,

как ваша жизнь развалилась — и просите должность директора по маркетингу моего холдинга?

— Директора холдинга?! А это функции директора?! — тараторю как идиотка. — Нет-нет! Я не

прошу. Предлагаю. Это разные вещи.

Он перестаёт смеяться. Вглядывается в моё лицо — и я не отвожу взгляд. Не мигаю. Я сама не

знаю, откуда во мне эта сталь. Может, она всегда была. Просто двадцать четыре года уходила

на то, чтобы укреплять чужой фундамент.

— Вот что я вам предлагаю, — говорит Громов наконец. Голос деловой, без тени юмора. —

Тестовое задание. Одна неделя. Вы готовите мне концепцию — как из «Первой линии» сделать не

жёлтую помойку, а уважаемое издание с платёжеспособной аудиторией. С цифрами, с воронкой, с

контент-планом. Через неделю приходите и презентуете. Если это будет чушь — я вас вежливо

выставлю, и мы забудем этот разговор. Если нет…

— Если нет?

— Если нет — поговорим серьёзно.

Я встаю.