— Присаживайтесь всё-таки. В ногах правды нет.
— В ваших статьях её тоже мало, — отвечаю я и остаюсь стоять. — Вы просто закинули новость.
— Анна, вы же понимаете, что это мой бизнес.
— Я понимаю, что вы используете мою трагедию для трафика. Вот этого, — я киваю на
распечатку с графиком. — Красивая линия, правда? Круто идёт вверх. А за этой линией — моя
семья. Мои дети. Мои родители, к которым сегодня утром подошла соседка в магазине и ткнула
телефоном в лицо.
Что-то в его глазах неуловимо меняется. Полуусмешка пока на месте, но в зрачках мелькает…
интерес? Удивление? Он явно не ждал такого напора.
Глава 8
Глава 8
— У вашего мужа рейтинг узнаваемости вырос на триста процентов за ночь, — говорит Громов, и
его голос звучит почти задумчиво. — Правда, в негативном ключе. Но как говорил один классик:
неважно, что пишут, лишь бы фамилию правильно писали.
— Это не про моего мужа. Это про меня. Вы сделали из меня персонажа. «Истеричка или
героиня» — это ведь ваш заголовок?
— Не мой лично. Редактора.
— Какая разница? Вы — владелец. Вы отвечаете за каждое слово, которое выходит под логотипом
вашего холдинга. Или вы из тех боссов, которые «не в курсе», когда удобно не быть в курсе?
Пауза. Громов медленно выпрямляется в кресле. Полуусмешка наконец сползает с его лица. Он
смотрит на меня уже по-другому. Не как на истеричку. Не как на жертву. Как на человека,
который только что попал ему в нерв.
— Вы хотите, чтобы мы сняли материалы? — спрашивает он прямо.
— Я хочу, чтобы вы отозвали своих шакалов. Прекратили копать. Перестали звонить мне каждые
три минуты с предложением «эксклюзивного интервью». Мне звонил ваш Хохлов сегодня утром.
Предлагал деньги. За мою боль. Вы этим торгуете?
— Я торгую информацией, — отвечает Громов. — Это бизнес, Анна. Ничего личного.
— «Ничего личного». Любимая фраза людей, которые делают больно и не хотят за это отвечать.
Мой муж так же говорит. Точнее, уже почти бывший муж.
Громов молчит. Барабанит пальцами по столу. Я замечаю, что пальцы длинные, сухие, без
колец. Ногти коротко стрижены. Руки человека, который работает, а не позирует.
— Садитесь, — говорит он в третий раз.
Но теперь это звучит иначе. Не как приказ хозяина кабинета, а как приглашение к разговору.
Сажусь. Не потому, что он попросил, а потому что колени предательски дрожат и я боюсь, что
это станет заметно.
— Допустим, я отзову «шакалов», как вы выражаетесь, — продолжает Громов, откинувшись в
кресле. — Что это изменит? Информация уже в сети. Её подхватили десятки площадок. Я могу
снять свои материалы, но остальные продолжат копать. И ваш муж… простите, бывший муж…
наверняка уже работает со своими пиарщиками, чтобы развернуть историю в свою пользу. Через
сутки вы будете не «героиней», а «неуравновешенной женой, которая сорвалась на приёме».






