Готовы к этому?
Я открываю рот — и закрываю. Потому что он прав. Чёрт возьми, он абсолютно прав. Я так
сосредоточилась на своей злости к Громову, что не подумала на шаг вперёд. А Саша подумал.
Саша всегда думает на шаг вперёд. Точнее, я думала за него. Но он наверняка у меня научился.
Он далеко не дурак.
— Вижу, что не подумали об этом, — констатирует Громов, и в его голосе нет злорадства.
Только сухая констатация.
— Подумала, — вру я. — Просто не успела… развернуть стратегию.
Зачем я это сказала? «Развернуть стратегию»? Откуда это вообще вылетело? Я домохозяйка, у
которой единственная стратегия за последние двадцать четыре года — в какой
последовательности готовить блюда на ужин.
Но Громов вдруг подаётся вперёд. Опирается локтями на стол и смотрит на меня в упор.
— Стратегию? — переспрашивает он. — Любопытно. И какую стратегию вы планируете развернуть,
Анна?
Что-то в его взгляде — цепкое, испытующее — заставляет меня выпрямиться. Как будто он кинул
мне вызов и ждёт: приму его или сдуюсь?
И я вдруг слышу собственный голос — уверенный, жёсткий, чужой:
— Для начала я бы пересмотрела вашу стратегию. У «Первой линии» охват два миллиона уников в
сутки, а конверсия в подписку — меньше полутора процентов. Это мусорный трафик. Вы гонитесь
за хайпом, за жёлтыми заголовками, за скандалами вроде моего — и получаете всплеск, который
сдувается через три дня. Ваша аудитория приходит поглазеть и уходит. Не возвращается. Не
платит. Не лояльна. Вы торгуете одноразовой информацией, а можете торговать брендом.
Я замолкаю. В кабинете тишина. Слышно, как за стеклом гудит город.
Откуда я это знаю? Откуда у меня в голове эти цифры, эти слова? Два миллиона уников — это я
прочитала утром, пока листала статьи. Полтора процента конверсии — стандартный показатель
для жёлтых порталов, я помню это… откуда? Из статьи, которую читала полгода назад в очереди
к стоматологу? Из подкаста, который слушала, пока гладила Сашины рубашки?
Я не знаю. Но эти знания скопились внутри меня сами собой, как закатившееся в щель зерно,
которое лежало в земле и ждало, когда его наконец польют.
Громов смотрит на меня, и впервые за весь разговор на его лице нет ни усмешки, ни
снисхождения. Только голый острый профессиональный интерес. Так смотрят на чертёж, который
может оказаться либо чепухой, либо изобретением.
— Вы серьёзно только что с порога разнесли бизнес-модель одного из приносящего мне прибыль
изданий? — говорит он медленно.
— Я серьёзно только что сказала вам правду, которую ваши топ-менеджеры, видимо, боятся
произнести, — отвечаю я. И сама удивляюсь, откуда во мне столько наглости.
Громов откидывается в кресле. Скрещивает руки на груди. Смотрит.
— У меня к вам предложение, Анна.
— Нет, — говорю автоматически. — Я не буду давать интервью.






