ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее! ... — Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. — Но знаешь, чего у меня ещё нет? — защёлкиваю чемодан. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить. *** Мне сорок пять. Половину жизни я была идеальной женой — вела дом, растила детей, молчала, помогала мужу строить бизнес. А он…Он завёл любовницу и был уверен, что я её приму. Что никуда не денусь. А потом я встала посреди светского приёма и сказала правду. При всех. Бокалом по столу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Готовы к этому?

Я открываю рот — и закрываю. Потому что он прав. Чёрт возьми, он абсолютно прав. Я так

сосредоточилась на своей злости к Громову, что не подумала на шаг вперёд. А Саша подумал.

Саша всегда думает на шаг вперёд. Точнее, я думала за него. Но он наверняка у меня научился.

Он далеко не дурак.

— Вижу, что не подумали об этом, — констатирует Громов, и в его голосе нет злорадства.

Только сухая констатация.

— Подумала, — вру я. — Просто не успела… развернуть стратегию.

Зачем я это сказала? «Развернуть стратегию»? Откуда это вообще вылетело? Я домохозяйка, у

которой единственная стратегия за последние двадцать четыре года — в какой

последовательности готовить блюда на ужин.

Но Громов вдруг подаётся вперёд. Опирается локтями на стол и смотрит на меня в упор.

— Стратегию? — переспрашивает он. — Любопытно. И какую стратегию вы планируете развернуть,

Анна?

Что-то в его взгляде — цепкое, испытующее — заставляет меня выпрямиться. Как будто он кинул

мне вызов и ждёт: приму его или сдуюсь?

И я вдруг слышу собственный голос — уверенный, жёсткий, чужой:

— Для начала я бы пересмотрела вашу стратегию. У «Первой линии» охват два миллиона уников в

сутки, а конверсия в подписку — меньше полутора процентов. Это мусорный трафик. Вы гонитесь

за хайпом, за жёлтыми заголовками, за скандалами вроде моего — и получаете всплеск, который

сдувается через три дня. Ваша аудитория приходит поглазеть и уходит. Не возвращается. Не

платит. Не лояльна. Вы торгуете одноразовой информацией, а можете торговать брендом.

Я замолкаю. В кабинете тишина. Слышно, как за стеклом гудит город.

Откуда я это знаю? Откуда у меня в голове эти цифры, эти слова? Два миллиона уников — это я

прочитала утром, пока листала статьи. Полтора процента конверсии — стандартный показатель

для жёлтых порталов, я помню это… откуда? Из статьи, которую читала полгода назад в очереди

к стоматологу? Из подкаста, который слушала, пока гладила Сашины рубашки?

Я не знаю. Но эти знания скопились внутри меня сами собой, как закатившееся в щель зерно,

которое лежало в земле и ждало, когда его наконец польют.

Громов смотрит на меня, и впервые за весь разговор на его лице нет ни усмешки, ни

снисхождения. Только голый острый профессиональный интерес. Так смотрят на чертёж, который

может оказаться либо чепухой, либо изобретением.

— Вы серьёзно только что с порога разнесли бизнес-модель одного из приносящего мне прибыль

изданий? — говорит он медленно.

— Я серьёзно только что сказала вам правду, которую ваши топ-менеджеры, видимо, боятся

произнести, — отвечаю я. И сама удивляюсь, откуда во мне столько наглости.

Громов откидывается в кресле. Скрещивает руки на груди. Смотрит.

— У меня к вам предложение, Анна.

— Нет, — говорю автоматически. — Я не буду давать интервью.