В прошлой
жизни апрель означал: заказать ландшафтного дизайнера на стрижку газона и окультуривание
клумб, просмотреть весеннюю коллекцию штор, проверить систему полива. Сейчас апрель
означает: открыть окно и дышать.
Я дышу.
В кухне пищит таймер — пирог. Яблочный, по бабушкиному рецепту. Через час придут дети: Егор
и Милена. Воскресный обед — наша новая традиция. Не каждое воскресенье, нет. У Егора учёба,
подработка, друзья. У Милены тоже своя жизнь, которую она наконец-то учится строить сама. Но
два-три раза в месяц они приходят. Вместе или по отдельности. Садятся за мой маленький стол,
едят пирог, рассказывают. И я слушаю. Просто слушаю.
Милена за этот год изменилась так, что иногда я не узнаю собственную дочь. Не внешне —
внешне она всё та же красавица с моими скулами и Сашиным упрямым подбородком. Но что-то
внутри сдвинулось. Она устроилась на работу и даже не консультантом в магазин косметики, а
младшим менеджером в ивент-агентство. Зарплата маленькая, начальница вредная, клиенты
капризные. Милена звонит мне после каждого тяжёлого дня и жалуется, подробно и эмоционально,
как никогда не жаловалась раньше. Раньше она не жаловалась — она требовала. «Папа, купи».
«Мама, реши». Сейчас — «мам, представляешь, клиент хочет живого медведя на свадьбу, а бюджет
— двести тысяч, я ему говорю: за двести тысяч будет плюшевый, а он мне…» И я слушаю, и
смеюсь, и что-то советую, и мне так хорошо от этих разговоров, что потом я сижу с телефоном
в руке и улыбаюсь в стену, как дура.
Домработницу она так и не нашла. Убирается сама. Криво, медленно, с проклятиями в адрес
пыли, которая «берётся из ниоткуда, это заговор!», но убирается. И я горжусь ею за это
больше, чем гордилась бы за красный диплом.
Егор. С Егором сложнее. И проще одновременно.
Он съехал от Саши четыре месяца назад. Позвонил мне вечером, голос глухой, злой.
— Мам. Можно я у тебя поживу? Временно.
— Конечно. Что случилось?
Он рассказал не сразу — через два дня, когда отоспался, отъелся моими сырниками и немного
оттаял. Мы сидели в кухне, он крутил в руках чашку и говорил, глядя в стол.
— Помнишь Сьело? Домработницу, которую отец называл Светой?
— Конечно. Я ещё не в том возрасте, когда начинаются провалы в памяти.
— Папа… он с ней теперь. Ну, в смысле… вместе.
Я молчала. Ждала.
— Я увидел случайно. Как-то проснулся раньше обычного, вышел из комнаты, а она… из вашей…
из его спальни выходит. — Егор запнулся. — А отец… он ей сказал: «Спасибо, милая». Мам, он
назвал её «милая». Он даже имени её нормально запомнить не мог столько лет, а тут — «милая».
Егор замолчал. Потом поднял на меня глаза — и в них было что-то, чего я раньше не видела.
Не злость. Не обида. Горечь. Взрослая тяжёлая горечь двадцатиоднолетнего мальчика, который
вдруг узнал про своего отца что-то, что нельзя развидеть.






