ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее! ... — Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. — Но знаешь, чего у меня ещё нет? — защёлкиваю чемодан. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить. *** Мне сорок пять. Половину жизни я была идеальной женой — вела дом, растила детей, молчала, помогала мужу строить бизнес. А он…Он завёл любовницу и был уверен, что я её приму. Что никуда не денусь. А потом я встала посреди светского приёма и сказала правду. При всех. Бокалом по столу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В прошлой

жизни апрель означал: заказать ландшафтного дизайнера на стрижку газона и окультуривание

клумб, просмотреть весеннюю коллекцию штор, проверить систему полива. Сейчас апрель

означает: открыть окно и дышать.

Я дышу.

В кухне пищит таймер — пирог. Яблочный, по бабушкиному рецепту. Через час придут дети: Егор

и Милена. Воскресный обед — наша новая традиция. Не каждое воскресенье, нет. У Егора учёба,

подработка, друзья. У Милены тоже своя жизнь, которую она наконец-то учится строить сама. Но

два-три раза в месяц они приходят. Вместе или по отдельности. Садятся за мой маленький стол,

едят пирог, рассказывают. И я слушаю. Просто слушаю.

Милена за этот год изменилась так, что иногда я не узнаю собственную дочь. Не внешне —

внешне она всё та же красавица с моими скулами и Сашиным упрямым подбородком. Но что-то

внутри сдвинулось. Она устроилась на работу и даже не консультантом в магазин косметики, а

младшим менеджером в ивент-агентство. Зарплата маленькая, начальница вредная, клиенты

капризные. Милена звонит мне после каждого тяжёлого дня и жалуется, подробно и эмоционально,

как никогда не жаловалась раньше. Раньше она не жаловалась — она требовала. «Папа, купи».

«Мама, реши». Сейчас — «мам, представляешь, клиент хочет живого медведя на свадьбу, а бюджет

— двести тысяч, я ему говорю: за двести тысяч будет плюшевый, а он мне…» И я слушаю, и

смеюсь, и что-то советую, и мне так хорошо от этих разговоров, что потом я сижу с телефоном

в руке и улыбаюсь в стену, как дура.

Домработницу она так и не нашла. Убирается сама. Криво, медленно, с проклятиями в адрес

пыли, которая «берётся из ниоткуда, это заговор!», но убирается. И я горжусь ею за это

больше, чем гордилась бы за красный диплом.

Егор. С Егором сложнее. И проще одновременно.

Он съехал от Саши четыре месяца назад. Позвонил мне вечером, голос глухой, злой.

— Мам. Можно я у тебя поживу? Временно.

— Конечно. Что случилось?

Он рассказал не сразу — через два дня, когда отоспался, отъелся моими сырниками и немного

оттаял. Мы сидели в кухне, он крутил в руках чашку и говорил, глядя в стол.

— Помнишь Сьело? Домработницу, которую отец называл Светой?

— Конечно. Я ещё не в том возрасте, когда начинаются провалы в памяти.

— Папа… он с ней теперь. Ну, в смысле… вместе.

Я молчала. Ждала.

— Я увидел случайно. Как-то проснулся раньше обычного, вышел из комнаты, а она… из вашей…

из его спальни выходит. — Егор запнулся. — А отец… он ей сказал: «Спасибо, милая». Мам, он

назвал её «милая». Он даже имени её нормально запомнить не мог столько лет, а тут — «милая».

Егор замолчал. Потом поднял на меня глаза — и в них было что-то, чего я раньше не видела.

Не злость. Не обида. Горечь. Взрослая тяжёлая горечь двадцатиоднолетнего мальчика, который

вдруг узнал про своего отца что-то, что нельзя развидеть.