Прикопают тихо, меж домов, на клумбе у детской площадки, во дворике; может, и в братской, с какой-нибудь старушкой и старичком. Тут здоровых валит, детей, и дела никому не будет до смерти инвалида, меньшего зла среди невыносимого ужаса. Бесполезный даже для войны и репродукции, никчемный с точки зрения здравого смысла, заранее обреченный, с погибелью венчанный. Сколько таких чахоточных братиков делают свой последний безымянный вдох в подвалах, и никому ведь даже не жалко; там вон ручку оторвало у ребенка – так и то не очень жалко. Сам дышать не сможешь, если будет жалко так, как должно быть. Привезли картошку на рынок, рвануло снарядом, живые поползли по ошметкам, собирали картошку, в крови была картошка, а что делать. В ближайшем мирном городе и не нахмурились: пошли в киношку смотреть войнушку, пили сладкую воду, и ведь люди неплохие, просто чувствовать – слишком больно, голова оторвется, если понять. Проклят без милосердия мир, но что это? – капли стеклянные бьют в окно. Да и ты, мой любимый, добрался домой и шлешь всякие глупости. Есть же любовь среди всей нищеты, есть ты и твои анубисы, есть я – и я тебя жду. И страшно думать, что твоя грядущая смерть в цивилизованной палате, на белой простыни, в руках у врачей, которые пытались тебе помочь, по нынешним временам тянет на счастье. Не может быть Алюбовь-то наша отравлена предательством, поцелована брехней. Скорбное тихое времечко подкралось: последние нежности, глупости. Гоше всё хуже, а я будто слепну. За зиму он привык ложиться не позже одиннадцати. Частенько до последнего не знает, приедет ли. Когда появляется на пороге – ахово бледный, заморенный качкой в такси, – сразу же тихо ложится в кровать, едва шевелится минут тридцать. К вечеру очень устает: «Может быть, завтра, милая». Может быть, может быть; мочь быть – это уже очень много, а Гоша почти что не может. «Не может быть» – это ведь так о тебе, сколько раз мне случалось смотреть на тебя – и воздавать удивленную хвалу небу. «Бывает же» – это тоже ты, твоя жизнь, твое тело, твои фокусы. Не бывать этому больше никогда. Вокруг – плач земли; чтобы вынести из него сердце целым, приходится делать вид, будто и сердца-то нет. В каком кулачке? Да оба пустые, оба. Одно утро началось с сотни сообщений в дружеском чате: «Девочки, пейте йод. Мы – в зоне поражения». Соседка сказала трехлетней дочке, что на неделе придется эвакуироваться. В спам ежедневно падало письмо с инструкцией, как сдаться в плен. Глаз каждый раз цеплял одну-две орфографические ошибки. Маме позвонили с незнакомого номера и сообщили, что по городу будет ракетный удар. Гоша слабел, но он же всегда слабенький; приглядишься, заметишь, отвлечешься, забудешь, всё пустое. Он зачем-то начал смотреть видео с пытками – и больше не мог спать.

Об этой истории
Анна Чухлебова – прозаик, автор книги «Лёгкий способ завязать с сатанизмом», финалист премии «Лицей» и лауреат Московской Арт-премии. Живёт в Ростове-на-Дону. Новый роман «Вдовушка» – это «хроника одной смерти, объявленной заранее». И – хроника одной любви, оказавшейся длиннее жизни. ... Каково это – любить того, кто скоро умрёт? Любить исступлённо, неистово, на разрыв – и жить в постоянном страхе и ожидании финала. Каково это – любить после смерти? Жить в кромешной темноте, когда вокруг никого нет, кроме себя самой, а себя ты – не выносишь. Это исповедальный текст об очень странной, причудливой любви – и о такой обычной, будничной смерти; о том, как в воронку от больших метеоритов (привет, 2020-й; привет, 2022-й) врезается метеорит гигантский: личный. Содержит нецензурную брань





