В соседней комнате хлопает дверь. Слышно тяжёлые, яростные шаги в коридоре.
И вдруг — тишина. Полная, звенящая. Он восстановил полог.
Я успеваю запрыгнуть на кровать и сесть, прижавшись спиной к резной спинке, в тот самый момент, когда ручка на моей двери поворачивается.
Скрип дверных петель вырывает меня из оцепенения.
На пороге стоит инквизитор. Его лицо искажено недоумением, а взгляд… этот сальный, озабоченный взгляд медленно проходится по мне, оценивая, раздевая. Я судорожно подтягиваю край покрывала, прижимая его к груди, пытаясь укрыться от липкого, мерзкого внимания.
Инквизитор Валериус входит в комнату.
На первый взгляд он кажется просто старым: редкие седые волосы прилизаны к черепу, тело под тёмной свободной мантией не разглядеть. Разумно предположить, что мантия скрывает обрюзгшую старческую немощь.
Но это обман. Его глаза, маленькие и проницательные, горят нездоровым, хищным огнём, а на пухлых губах играет сытая улыбка. Я помню его жёсткую хватку, когда он схватил меня за локоть и толкнул на кровать, приказав стражнику приковать мои цепи к изголовью.
— Бедная моя девочка, — его голос сочится фальшивым сочувствием. — Какой сильный был приступ. Вижу, ты даже порвала цепи.
Он подходит ближе, я натягиваю покрывало сильнее, до самого горла, вцепляясь в края побелевшими костяшками.
Валериус с удовлетворением рассматривает серебряные ободки кандалов на моих запястьях, которые мой таинственный спаситель так и не смог снять.
— Но эти оковы выдержали. Хорошо. Очень хорошо.
Кровать прогибается под его весом, и я испуганно вжимаюсь спиной в холодную резную спинку. Он садится на самый край, слишком близко.
— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через эту боль в одиночестве, — продолжает он, и его голос сочится фальшивым сочувствием.
От инквизитора пахнет дорогими благовониями и чем-то сладковато-приторным, как от увядающих цветов.
— Но так было нужно, — его взгляд становится почти отеческим, и от этого притворства меня тошнит. — Чтобы ты поняла, чем рискуешь, отказываясь от моей помощи.
Он оглядывается, будто что-то ищет, а потом его глаза снова возвращаются ко мне. Смотрят внимательно, мягко и вкрадчиво.
— Тебя не беспокоили посторонние звуки? Гроза сегодня особенно буйная.
Кровь стынет в жилах. Он проверяет.
— Кроме ваших шагов в коридоре — ничего, — отвечаю я слишком резко, сильнее натягивая на себя покрывало.
В его глазах мелькает досада. Он понял. Понял, что я слышала.
— Вы делаете им больно! — срывается с моих губ прежде, чем я успеваю подумать.
— Это не я, дитя моё, это их Жгучая Хворь, — он разводит руками, изображая невинность. — Я лишь облегчаю их страдания.
— Таким способом?!
Он усмехается, и от этой усмешки меня тошнит ещё больше.






