Он почти ничего не говорил в те первые недели, когда привел меня сюда, а я могла только плакать. Я думала, ему плевать. Я думала, он просто огромный мужлан — сплошная борода, густые брови и ворчание. Я думала, он забудет про меня в той каморке, где он навалил для меня гору одеял. Я думала, он вышвырнет меня обратно на улицу.
Однажды он постучал в мою дверь и вошел, обнаружив, что я всё еще плачу. «Ну вот и всё, — подумала я. — Конец теплым одеялам и супу, который он оставлял у порога». Слезы обжигали щеки. «Это к лучшему. Если он бросит меня умирать, может, я и умру. Наверное, это было бы лучше, чем вся эта боль».
Но он не выставил меня из дома. Всё, что он сделал, — это медленно опустился на колени передо мной, так что наши глаза оказались почти на одном уровне. Он просто протянул мне фигурку маленькой девочки с клинком в руках, застывшей в боевой стойке. Она была кропотливо отлита из металла, настолько детально и искусно, что это могла быть только я.
Шмыгая носом, я выдавила:
— Но… но у меня нет меча.
Он покачал головой. Ткнул массивным пальцем в крошечную фигурку.
— Это кинжал. Не меч. И он у тебя будет, если ты поднимешься и перестанешь реветь.
Затем он вытащил клинок из кармана. Что-то внутри меня шепнуло, что, возможно, мне стоит бояться этого огромного человека с суровым взглядом, обветренной кожей и длинной бородой. У него было оружие. Он мог меня убить.
Но я была так ошеломлена блеском металла, что впервые за многие недели перестала плакать.
Он быстро убрал клинок в ножны.
— Он станет твоим, когда будешь готова. Можешь даже сама придумать эскиз рукояти, если захочешь. Но только если поднимешься. Выбор за тобой.
Он встал. И протянул мне руку. Даже тогда я понимала, что это значит. Либо сгореть дотла, либо восстать из пепла раз и навсегда.
Я приняла его руку.
С того дня он тратил свои будни на то, чтобы учить меня ковать мечи, а вечера — на то, чтобы учить меня ими пользоваться.
За последние десять лет я ни разу не видела, чтобы его лоб прорезала морщина. Я ни разу не видела, чтобы он проявлял хоть какую-то эмоцию.
Но сейчас его лицо — это клубок страдальческих линий. В такие моменты легко заметить, как много времени утекло.
Я делаю шаг вперед, отталкиваясь от стены. Мой тон смягчается:
— Если… если ты хочешь помочь мне выжить… тогда скажи мне что-нибудь. Хоть что-то, что сохранит мне жизнь.
Истории о Старсайде полны существ и магии, в которые почти невозможно поверить — слишком уж они за гранью реальности. Но он знает правду. Он один из немногих выживших в прошлом Квестрале. Он может рассказать мне, как ему это удалось.
Лицо Стеллана снова каменеет. Я замираю в ожидании, веря, что после всех этих лет он наконец-то откроет мне хоть что-то о «той стороне».
— Хочешь жить? — спрашивает он.
Я киваю. Разумеется.






