Все они смотрят на меня с жадным, тошнотворным вожделением, будто я уже принадлежу им и я ничего не могу с этим поделать.
— Что вам нужно? — требую я, и мой голос звенит от чистой ярости. Они выбрали чертовски неподходящее время, чтобы найти меня.
Тот, что с порезом на шее, лишь ухмыляется.
— Мы следили за ним. Видели, как он бросил тебя, прихватив твой меч. Но мы здесь не за этим… Нет, мы пришли за тобой. — Он переглядывается с остальными. — Бог не уточнял, в каком именно состоянии тебя нужно доставить… Может, он примет тебя и по частям.
Он оглядывает меня с ног до головы и скалится.
— Давненько у меня не было женщины. Сейчас ты увидишь, насколько я проголодался.
Я плотнее прижимаю к себе простыню, но она сейчас — не более чем пустой звук.
Ничего.
Мой меч исчез.
Он забрал его.
Но это не значит, что я беззащитна. Я проделала этот великий путь и пережила столько физических и душевных испытаний не для того, чтобы какие-то трое мужчин меня остановили.
Я встаю, позволяя простыне соскользнуть на пол, и принимаю боевую стойку. Я игнорирую их сальные взгляды.
— У тебя нет меча, — говорит мужчина с кровавой меткой, смеясь мне в лицо.
— Ты ошибаешься, — отвечаю я, глядя на оружие в их руках. — У меня их три.
Три мерцающих клинка. Заслуженные этими монстрами. Или подаренные Богом Смерти.
Даже великие мечи могут предать своих владельцев, если встретят кого-то более сильного. К концу этой схватки эти клинки будут подчиняться мне.
Это меня не убьет.
Стелларис.
Я слышу её слабый отголосок где-то далеко, и мой пульс учащается. Где ты? Её песня приглушена, и тут я осознаю: моих ножен тоже нет. Стелларис, должно быть, внутри них, и я не могу её призвать. Рейкер забрал и их.
Он забрал… всё. А я позволила ему.
Я практически умоляла его об этом.
Глубокая, скручивающая печаль пронзает мне грудь, но я хороню её внутри. Я не буду думать о нем ни секунды больше. Не теперь, когда он бросил меня здесь сражаться и умирать в одиночестве.
Мужчины всё еще пялятся на меня, упиваясь моей наготой так, что ярость начинает стучать в моей крови. Именно эта их отвлеченность стоит одному из них жизни.
Я бросаюсь прямо на него и на его меч, сбивая его на землю. Мне едва удается увернуться от его лезвия.
Я прижимаю его запястье коленом, затем обхватываю его голову обеими руками и с размаху бью её о камень — снова, и снова, и снова. Мои большие пальцы впиваются в его глаза, ногти вонзаются, выдавливая их наружу.
Эта ярость ослепляет. Она неумолима. Те глаза, что смотрели на меня с обещанием насилия, теперь превратились в лохмотья.
Его крик пронзает пещеру, словно клинок. Я оборачиваюсь и вижу, что остальные мужчины замерли, словно на мгновение оцепенели от моей жестокости.
Тот, что с кровавым следом на шее, наконец скалится:
— Люблю, когда они сопротивляются.






