ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, кот... УГРО-46 Рафаэль Дамиров Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, которого только что отпустили по амнистии сорок пятого года. Вокруг него — не привычный XXI век, а разрушенный послевоенный Зареченск: керосиновые лампы вместо электричества, булыжные мостовые, голодные люди в обносках, банды демобилизованных и лагерных, разросшиеся после войны как сорняки. Его новое тело помнит воровские лазейки, подворотни и клички, но не умеет ни писать уверенным почерком, ни говорить голосом, к которому привыкла душа. А главное — рядом стоит капитан Степнов, начальник уголовного розыска, который только что устроил показательную казнь у стенки и теперь смотрит на Кочергина сквозь призму собственной усталости и ненависти ко всему воровскому миру. Кочергин не выбирал эту жизнь, но в ней придётся выживать. Его прежний опыт — допросы, оперативные разработки, умение читать людей — остался с ним, а вот авторитета, погон и права на ошибку нет. Он вынужден прикидываться тем, кем никогда не был: мелким уголовником, пугливым и хитрым, готовым подлизываться к ментам ради спасения шкуры. Но каждое слово Степнова, каждый взгляд молодого оперативника Зу

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Ты когда это Шерлоком Холмсом заделался? Что ты мне тут следствие путаешь?

Он повернулся к проводнику.

— А ты что встал, рот разинул? Иди нюхай дальше. Пройдись ещё раз, с участковым по соседям пробегись, раз собака ничего не может найти.

— Так я всё обследовал, товарищ капитан…

— Иди в… обследуй, короче, ещё. Ёж твою в пень.

Петров со своей овчаркой убрался. Степнов, отправив лишние уши подальше, докурил папиросу, вмял окурок сапогом в землю. Только потом спросил:

— И какая у тебя версия? Кто убил?

— А как насчёт нашей договорённости? — напомнил я.

— Какой?

— В уголовный розыск возьмёшь меня, если раскрою?

— Ты! — крякнул Степнов, плюнул, шмыгнул носом. — Ну ты вообще думаешь, что говоришь? Урка — и сотрудник милиции. Это ж… Это ж…

— Сейчас время такое, — повторил я. — Наверное, всех берут.

Степнов посмотрел на меня. Потом на пустырь. Потом снова на меня. Помолчал.

— Ладно, — буркнул он. — Давай, раскрывай, Пинкертон хренов. А там и посмотрим.

Глава 3

— Ну тогда поехали, — сказал я.

— Куда это? — Степнов удивленно уставился на меня будто я предложил ему слетать на братскую Кубу.

— Так подозреваемого брать. Пока не смылся.

— А ты, стало быть, уже и имя знаешь, и адрес, — ухмыльнулся тот.

Мол, ври — да не завирайся.

— Примерно прикинул, — спокойно пожал я плечами. — Проверить надо одного человечка, Пашку Каблука.

— Это который сапожник, что ли? — хмыкнул капитан. — С рынка?

— Он самый.

И тут я мысленно поблагодарил своего предшественничка, точнее, то, что от него осталось в моей черепушке. Память реципиента здорово помогала осваиваться в местных реалиях.

Только от него я и мог знать, что Пашка Каблук, он же Павел Александрович Матвеев, держал сапожную точку на рынке — ящик, табурет и три банки ваксы со щеткой.

А что интересно, дыхалка у Каблука была не ахти, ему как туберкулёзнику пришлось даже бросить курить. Тяга к табаку, обретенная ещё в детстве, была у него зверски сильной, вот он и приучился себя к семечкам. Грязными пальцами лузгал их, оставляя после себя россыпи шелухи, где бы ни сидел. Да и потом, Каблук и вправду не только ваксил, настоящим сапожником был. И ножичек у него водился сапожный, с угловатым кончиком и широким клинком. Когда я увидел порезы на шее у трупа, сразу сообразил: похоже на след от канцелярского ножа с косым лезвием. Вот только канцелярских ножей в этом времени ещё не народилось, а сапожный нож — этот похож очень, разве что клинок пошире.

А ещё поговаривали, что Пашка был ушами и глазами Марьяна — того самого бандита, чьи дерзкие налёты на склады, магазины и инкассаторов ставили в тупик весь угрозыск.

Марьян считал себя анархистом, которому власть не указ, потому действовал нагло, но вынужден был менять лёжки. Укрывался то на окраинах, то в деревнях, и везде у него были свои люди.