ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, кот... УГРО-46 Рафаэль Дамиров Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, которого только что отпустили по амнистии сорок пятого года. Вокруг него — не привычный XXI век, а разрушенный послевоенный Зареченск: керосиновые лампы вместо электричества, булыжные мостовые, голодные люди в обносках, банды демобилизованных и лагерных, разросшиеся после войны как сорняки. Его новое тело помнит воровские лазейки, подворотни и клички, но не умеет ни писать уверенным почерком, ни говорить голосом, к которому привыкла душа. А главное — рядом стоит капитан Степнов, начальник уголовного розыска, который только что устроил показательную казнь у стенки и теперь смотрит на Кочергина сквозь призму собственной усталости и ненависти ко всему воровскому миру. Кочергин не выбирал эту жизнь, но в ней придётся выживать. Его прежний опыт — допросы, оперативные разработки, умение читать людей — остался с ним, а вот авторитета, погон и права на ошибку нет. Он вынужден прикидываться тем, кем никогда не был: мелким уголовником, пугливым и хитрым, готовым подлизываться к ментам ради спасения шкуры. Но каждое слово Степнова, каждый взгляд молодого оперативника Зу

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Лезвие отобразилось очень странно. Режущая кромка у инструмента необычная, но характер повреждений свидетельствует о том, что это, если и нож, то не совсем стандартный.

— А что же, если не нож? — нахмурился Степнов.

— Какой именно инструмент, я не могу так сразу сказать. Нужно будет подробно всё исследовать на вскрытии и экспериментально подбирать типы режущих орудий, сравнивать.

— Как подбирать? — Степнов поморщился. — Людей, что ли, ещё резать?

— Ну зачем людей? На трупном материале экспериментировать.

— Ой, Наталья Геннадьевна, — покачал головой Степнов. — Ну и работка у вас. Не для дамских ручек.

— А мне нравится, — улыбнулась та. — Вот только работать в отделении некому, дежурств много, даже на личную жизнь времени не остаётся.

Она снова покосилась в мою сторону.

Проводник тем временем провёл собаку по комнате, овчарка что-то унюхала и потянула на улицу. Они вышли. Следователь прокуратуры, приклеившись к стене, строчил протокол осмотра места происшествия.

Мы со Степновым вышли на крыльцо.

— Ну и как тебе экскурсия, Кочергин? — спросил он, зло щурясь на полуденное солнце.

Я же поймал себя на мысли, что молодые глаза не требуют солнцезащитных очков, а тут о таких и не слыхали. Зато запахи огородов, навоза и псины чувствовались остро, и внутри что-то радовалось. Не знал, что запах навоза может так радовать. Молодой организм воспринимал мир не так, как в прежнем, поизношенном теле. Всё работало на полную катушку.

— Николай Николаевич, — сказал я. — Ты же меня не понятым позвал. Я же вижу.

— А ты не догадываешься, зачем?

— Догадываюсь.

— Ага. Значит, рыльце в пушку, — ухмыльнулся Степнов.

— Если ты думаешь, что я причастен к смерти твоего осведомителя, то это не так.

— Да? Не так? — он вытащил папиросу, постучал ей о портсигар, смял мундштук и закурил. — А я вот тебя специально вывез, посмотреть на твою реакцию. Но ты, сука, бровью не повёл. Ты даже сделал вид, что не знаешь этот дом. Ты даже удивился, когда мёртвого Мельникова увидел. Ну Кочерга, ну артист…

— Потому что я уже сказал. Непричастен. Повторяю.

— Ага, ну-ну, — буркнул Степнов и выпустил дым через ноздри. — Вчера ты чудесным образом вычислил моего осведомителя. Сегодня он — вот, пожалте, с перерезанным горлом.

— Но я же был в камере. Ты сам видел. Всю ночь.

— Ну, не знаю. Может, знак какой подал, а? Записку успел оставить или ещё чего, — проворчал капитан и уставился мне в глаза, не моргая, пытаясь поймать хоть каплю лжи.

Глаза у него начали слезиться от едкого папиросного дыма, но он продолжал, не моргая, буравить меня взглядом. Упрямый мужик.

— Ну, я тебе докажу, что непричастен, — сказал я.

— Как? Нет уж. Будешь сидеть у меня, пока не признаешься.

Я исподтишка ещё раз оглядел его. Крепкий мужик, и характер у него крепкий.