ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, кот... УГРО-46 Рафаэль Дамиров Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, которого только что отпустили по амнистии сорок пятого года. Вокруг него — не привычный XXI век, а разрушенный послевоенный Зареченск: керосиновые лампы вместо электричества, булыжные мостовые, голодные люди в обносках, банды демобилизованных и лагерных, разросшиеся после войны как сорняки. Его новое тело помнит воровские лазейки, подворотни и клички, но не умеет ни писать уверенным почерком, ни говорить голосом, к которому привыкла душа. А главное — рядом стоит капитан Степнов, начальник уголовного розыска, который только что устроил показательную казнь у стенки и теперь смотрит на Кочергина сквозь призму собственной усталости и ненависти ко всему воровскому миру. Кочергин не выбирал эту жизнь, но в ней придётся выживать. Его прежний опыт — допросы, оперативные разработки, умение читать людей — остался с ним, а вот авторитета, погон и права на ошибку нет. Он вынужден прикидываться тем, кем никогда не был: мелким уголовником, пугливым и хитрым, готовым подлизываться к ментам ради спасения шкуры. Но каждое слово Степнова, каждый взгляд молодого оперативника Зу

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я стоял на крыльце горотдела, щурился на солнце и добросовестно ковырял память реципиента. Лёшка Кочерга, двадцать пять лет, родился в этом городе. Должен же где-то ночевать, собачий ты потрох.

Потом просто вышел на улицу, и ноги сами понесли. Интересная штука — чужой мозг, ставший моим. Я не мог выковырять из его глубины нужный адрес, как ни старался, но рефлексы работали. Ноги знали дорогу и уверенно тащили меня по разбитым улицам мимо пацанов, гоняющих консервную банку. Оставалось только довериться и не беспокоить.

Перед глазами всплыла старая панцирная кровать с ватным матрасом и серым одеялом. Тёмная комната с одним окном. Подробности пока Лёшкин мозг не выдал, но направление держал.

Я прошёл мимо кирпичного здания с вывеской «Городская баня № 2». Под вывеской висело рукописное объявление на фанерке: «Мужские дни — вторник, четверг, суббота. Женские дни — понедельник, среда, пятница. Воскресенье — санитарный день. Администрация».

Рядом приколот ещё один листок: «Граждане! Запрещается стирать белье в помывочном отделении! Нарушители будут удалены. Зав. баней Ковригин Г. П.»

Эх, баня. Помыться бы. Ночь в КПЗ не придавала свежести, и от рубахи моей уже, кажется, шарахались бродячие собаки.

Я свернул за угол, и тут же сзади раздался натужный рёв двигателя. Пешеходам тут удавалось ходить по мостовой — машин мало. Но сейчас я свернул на тротуар, пропуская транспорт.

Чёрная потрёпанная «эмка», ГАЗ М-1, с мятым бампером и треснувшей фарой, проползла мимо меня и вдруг остановилась рядом. Двигатель продолжал тарахтеть на холостых.

Задняя дверь распахнулась.

— Кочерга! Братишка! — свернул золотыми фиксами тот, кто сидел внутри.

Чернявая глумливая морда, кучерявая, как барашек, красные глаза с весёлым и одновременно мёртвым блеском и тараканьи усики. Я быстро оглядел внутренности авто. На переднем сиденье рядом с водителем разглядел обрез, небрежно прикрытый мешковиной. У чернявого на поясе висело сразу две нагана, и ещё из-за голенища сапога торчала финка. За рулём сидел здоровенный бугай с бандитской рожей, на меня он не смотрел, впился глазами в дорогу.

— Садись, подвезу, — чернявый похлопал по сиденью рядом с собой. — Ну что же ты застыл, Кочерга? Тебе менты головушку совсем отбили? Не узнаешь своего кореша?

Память реципиента внезапно включилась, и меня обдало холодом от макушки до пяток.

Передо мной был Семён Марьянов. Глава банды, гроза города по прозвищу Марьян. И он приехал за мной.

— Чё застыл, Кочерга? — Марьян перестал улыбаться. Фиксы спрятались за губами, а глаза стали колючими. — Садись в машину. Разговор есть.

Глава 4

Я сел на заднее сиденье, за спину водителю. Мгновенно оценил обстановку: если Марьян приглашает прокатиться и при этом улыбается, значит, пока меня в чём-то подозревать не думает.