Я ж кошельки щипал не наобум, там, знаешь ли, своя тактика.
— Ох, как ты красиво говоришь, — Марьян расхохотался и хлопнул по плечу водителя. — Слышь, Бивень? Возьмём в банду Кочергу! Гляди-ка, какое рвение у парня!
Бивень что-то буркнул, не отрывая глаз от дороги. Неразговорчивый тип. Бивень… Кличка, вроде, на слуху, но память реципиента выдавала воспоминания порциями: увидел человека или имя услышал — и что-то вспомнил, да и то не сразу. А вот если вслепую ковырять, то ни черта не всплывает. Будто после амнезии. Ну ничего, освоюсь. Мне не привыкать.
— А куда мы едем? — спросил я.
— Увидишь, — подмигнул Марьян и погладил свои тараканьи усики, набриолиненные до угольного блеска, неприятно оттягивая при этом вверх губу и показывая зубы.
Машина тем временем выехала на окраину города, миновала приросшую к городу деревеньку с покосившимися избами и огородами, где между изгородей бродили куры, и остановилась у крайнего дома с высоким глухим забором из потемневших досок. К забору примыкал густой березняк.
— Приехали! — Марьян выскочил из автомобиля с прытью, которой позавидовал бы двадцатилетний. — Заходи, Кочерга, гостем будешь.
— Спасибо, Марьян, — сказал я, изображая благодарность. — Не забуду твою доброту.
— А у нас не добротой платят, а службой.
— Служат в армии, — гнул я свою линию.
— Это ты правильно заметил. Пусть будет ещё точнее: не службой, а именно служением.
— Звучит, будто Господу Богу.
— А мне нравится, — усмехнулся Марьян и раскинул руки, подставляя лицо солнцу. — Хорошо-то как! Эх!
Несмотря на июньскую жару, одет он был будто английский посол на приёме: твидовый пиджачок в мелкую клетку, отглаженные брюки, белые кожаные штиблеты без единого пятнышка грязи. Рядом с ним я в своих обносках смотрелся как бродяга подле конферансье.
Мы вошли в ограду. У калитки изнутри стоял бандюган с обрезом — часовой, стало быть. Марьян привёз меня прямо в своё логово. Вот это я удачно прокатился.
Запомнил дорогу. Запомнил ориентиры: деревенька, берёзовая роща слева, просёлок метров триста от последнего дома, высокий забор. Теперь бы только добраться до Степнова и всё это ему вывалить.
Вошли в просторный дом. За широким дощатым столом, уставленным бутылками и закуской, сидели бандиты. Я насчитал пятерых. В углу на тумбочке стоял патефон, и из раструба сипели: «С одесского кичмана сорвались два уркана». Пластинка шипела и потрескивала, игла подрагивала на заезженных бороздках.
Среди сидевших за столом выделялся один — невысокий, но кряжистый и широкоплечий, с покатым массивным лбом и колючим взглядом из-под густых щеток бровей. В глаза бросалось бурое родимое пятно на левой щеке, размером с пятак, будто клякса от чернил. Меченый. Кличка всплыла в голове сама. Правая рука Марьяна. Видел его Кочерга до этого пару раз.






