ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, кот... УГРО-46 Рафаэль Дамиров Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, которого только что отпустили по амнистии сорок пятого года. Вокруг него — не привычный XXI век, а разрушенный послевоенный Зареченск: керосиновые лампы вместо электричества, булыжные мостовые, голодные люди в обносках, банды демобилизованных и лагерных, разросшиеся после войны как сорняки. Его новое тело помнит воровские лазейки, подворотни и клички, но не умеет ни писать уверенным почерком, ни говорить голосом, к которому привыкла душа. А главное — рядом стоит капитан Степнов, начальник уголовного розыска, который только что устроил показательную казнь у стенки и теперь смотрит на Кочергина сквозь призму собственной усталости и ненависти ко всему воровскому миру. Кочергин не выбирал эту жизнь, но в ней придётся выживать. Его прежний опыт — допросы, оперативные разработки, умение читать людей — остался с ним, а вот авторитета, погон и права на ошибку нет. Он вынужден прикидываться тем, кем никогда не был: мелким уголовником, пугливым и хитрым, готовым подлизываться к ментам ради спасения шкуры. Но каждое слово Степнова, каждый взгляд молодого оперативника Зу

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Визг, крики! Девки бросились врассыпную. Музыкант нырнул под рояль — быстрей, чем суслик в нору.

— Всем лежать! — гаркнул один в форме и с пистолетом ТТ.

Контингент живенько попадал мордой в пол. Кто сам, а кому помогли прикладами и сапогами. У двоих милиционеров, а это несомненно были реальные менты, я своих за версту чую — были винтовки Мосина, у одного ППШ с узнаваемым круглым диском, и ещё трое вооружены пистолетами разных архаичных моделей. С ними несколько в гражданском, но тоже при короткоствольном оружии.

Нет, такое ни в одном сне не соорудишь.

Рояль замолчал, девки притихли. Только одна всхлипывала в углу, зажимая при этом себе рот ладонью.

— Так! Все на выход! — скомандовал усатый крепкий милиционер с капитанскими погонами.

Смуглое хмурое лицо, чёрные, с ранней сединой волосы, тяжёлый подбородок и пронзительные глаза, от которых урки отводили взгляд.

— Петухов! Кадочников! — крикнул он. — Марух здесь подержи. Следить, чтоб не выходили даже и носы попудрить. Остальных — на улицу!

— А музыканта куды?

— Сказал же, всех на улицу, кроме баб.

Милиционеров было с десяток, но на всю всю эту толпу их явно хватало.

Я ещё и проморгаться толком не успел, а тут такие события — только гляди. Ну, я и наблюдал. Те, что в гражданском, сноровисто заламывали руки, вязали, попутно прохлопывая карманы. Одежда на них была под стать обстановке: бесформенные балахонистые штаны с высоким поясом, грубые ботинки, по сравнению с которыми даже кирзачи последних лет показались бы элегантной обувью, и мятые рубахи. Весь гардеробчик в неброских серо-чёрных тонах.

— А ты чего развалился? — гаркнул на меня усатый капитан, и его пронзительные глаза упёрлись в меня, как два ствола. — Встал! Руки держи, чтоб я видел!

Я попробовал встать, но не вышло. Тогда заговорил:

— Я подполковник поли…

И осёкся.

Голос был чужой. Звонкий и молодой, без моей прокуренной хрипотцы и осиплости, нажитой за годы оперской работы. Голос мальчишки, у которого ещё всё впереди.

Руки-то я вскинул по команде — и теперь увидел их сам. Под ногтями въевшаяся чернота, будто у крестьянина, вот только мозолей не было вообще. И шрама старого от ножа на правой кисти тоже нет. Пальцы аккуратные, я бы сказал, музыкальные, хотя и грязные до безобразия.

Я перевёл взгляд на стену. Там висело огромное, засиженное мухами зеркало в потертой резной раме. М-да, какой там тебе подпол — из отражения на меня смотрел скуластый чернявый парень, молоденький и смазливенький. И, в общем-то, вполне себе почти мужик, если подкачаться, но этот хмельной блуждающий взгляд и обноски, в которые он, то есть я, одет — какая-то шальная голытьба. А еще затылок саднил, и когда я машинально потрогал, пальцы нащупали пульсирующую шишку размером с перепелиное яйцо.