ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, кот... УГРО-46 Рафаэль Дамиров Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, которого только что отпустили по амнистии сорок пятого года. Вокруг него — не привычный XXI век, а разрушенный послевоенный Зареченск: керосиновые лампы вместо электричества, булыжные мостовые, голодные люди в обносках, банды демобилизованных и лагерных, разросшиеся после войны как сорняки. Его новое тело помнит воровские лазейки, подворотни и клички, но не умеет ни писать уверенным почерком, ни говорить голосом, к которому привыкла душа. А главное — рядом стоит капитан Степнов, начальник уголовного розыска, который только что устроил показательную казнь у стенки и теперь смотрит на Кочергина сквозь призму собственной усталости и ненависти ко всему воровскому миру. Кочергин не выбирал эту жизнь, но в ней придётся выживать. Его прежний опыт — допросы, оперативные разработки, умение читать людей — остался с ним, а вот авторитета, погон и права на ошибку нет. Он вынужден прикидываться тем, кем никогда не был: мелким уголовником, пугливым и хитрым, готовым подлизываться к ментам ради спасения шкуры. Но каждое слово Степнова, каждый взгляд молодого оперативника Зу

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

От боли я поморщился, то же сделало и лицо в зеркале. Черт! Это был не я. Или теперь… я?

В рот просроченный компот, не сплю, получается. Наркозом тут и не пахло. Боль была реальная, а значит, и всё остальное — тоже. Я в другом теле и в другой эпохе.

Ну здравствуй, жопа, Новый год!

Мысли прервал усатый.

— А ну поднять его, он, видать, наглыкался до помутнения, — рявкнул капитан, ткнув узловатым пальцем в мою сторону.

Ко мне подскочили двое в форме, подхватили под руки и поволокли к выходу. Я старался перебирать ногами, но они заплетались, будто ватные.

Зашибись… Я еще и бухой в хворост.

Однако хмель из головы уходил, как ветром сдувало, будто моё сознание, то, настоящее, взрослое и оперское, выдавливало из этого молодого организма дрянь, которую тот в себя влил. Голова прояснялась с каждым шагом, вот только легче пока от этого не становилось.

Это как меня угораздило? Перед самой пенсией провалиться невесть куда и невесть в кого. И попробуй теперь докажи, что ты не рябчик.

Когда меня подтащили к капитану, тот остановился и с каким-то странным даже не удивлением, а, скорее, злорадством всмотрелся в моё лицо.

— Ба! Да это ж Кочерга, — он покачал головой. — А ты, стало быть, с Марьяновскими связался? Только же откинулся. И опять за старое. А я думал, ты после амнистии человечью жизнь на себя примеришь. Не по той дорожке топаешь, Кочергин. Тьфу ты…

— Да я… просто выпил лишку, — хмыкнул я, стараясь нагнать на себя честный вид. — Мне домой надо, родители ждут.

— Ага… Батю ты не знал, мать схоронил, совесть потерял. Богатая биография, прямо для стенгазеты.

После его слов в голове будто кинопленку запустили на ускоренной перемотке. Кадры мелькали один за другим, и я при этом всё понимал, всё схватывал, будто читал чужое личное дело, только все листы разом.

Алексей Фёдорович Кочергин. Двадцать пять лет от роду. Погоняло — Кочерга. Домушник, щипач, мелкий вор на подхвате у серьёзных жульманов. Две ходки, одна из них по малолетке. Вышел по амнистии сорок пятого. Мать умерла, пока сидел. Отец как ветер — вроде, есть, а вроде его и нет.

А сейчас, стало быть, июнь сорок шестого. Из окна сиренью несет… елки-палки, скорее на свежий воздух!

Наконец, всех выволокли на улицу. Возле рюмочной было темно, фонари не горели — то ли электричество экономили, то ли они уж давно не работали.

Рюмочная стояла по соседству с дощатыми бараками и пустырём, заросшим лебедой. Чуть поодаль булыжная мостовая тускло поблёскивала после недавнего дождя, ее проезжая часть была пуста. Пока нас строили рядком, мимо проскрипел тарантас, и мужичок в телеге, завидев вооружённый кипиш у рюмочной, торопливо хлестнул лошадку и поспешил убраться подальше. Оно и верно.

Нас выставили в ряд за рюмочной, у канавы. Я внимательно осмотрел своих «сотоварищей».