ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Свет благословляет. Паладин не выбирает. Паладин следует уставу. Идеальный солдат, ставший магистром Ордена. Вдолбленный кодекс поведения, закреплённый магией. Никаких сомнений, никаких ошибок и… ник... Виль Мизантроп Свет благословляет. Паладин не выбирает. Паладин следует уставу. Идеальный солдат, ставший магистром Ордена. Вдолбленный кодекс поведения, закреплённый магией. Никаких сомнений, никаких ошибок и… никакой свободы. Когда Скверна пришла в его мир, он исполнил свой долг и погиб вместе со всеми. Но это был ещё не конец. Теперь он — Артур Виль, малолетний наследник потерявшего былое величие дома. Внутри больше нет Света, вместо него возвращаются негативные эмоции смертных. Это не история о непобедимом паладине. Это история о том, как безжалостное оружие учится быть человеком. Ему предстоит строить, торговать, воевать и учиться самому главному — быть человеком. Потому что впервые в жизни, у него есть право выбора. Глава 1. Пролог. Гибельные земли. 42 год от пришествия скверны. «Последний оплот». — Ах ты ж сука! — коренастый бородач ловко рубанул топором по лапе с неестественно длинными когтями, которая намертво вцепилась в край крепостной стены. Добрая освящённая сталь издала лишь жалобный скрежет, не в силах совладать с туго переплетенными багровыми жилами. — Х-ш-ш-ш, — зашипела тварь, резко подтянулась и свободной рукой наотмашь хлестнула когтями по телу защитника, вспоров стальной нагрудник словно бумагу. — Свет! Очисти скверну! На помощь раненому наконец подоспел в

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Затем с трудом растолкал рыцарей — сир Алрик храпел, уткнувшись лицом в подушку, сир Джофри спал поперёк кровати, даже не сняв сапог. Завтрак прошёл в молчании. Никто не шутил. Даже вечно болтливый Джофри только хмуро двигал челюстями, глядя в тарелку.

После завтрака они отправились в септу Блошиного конца. Там уже должны были лежать тела павших.

Собралось огромное количество народу. Артур не ожидал такого. Люди всё шли и шли — из узких переулков, из покосившихся домов, с рынка, из подвалов, где они прятались ещё вчера, пока банды резали друг другу глотки на выжженном пустыре. Многие молились, некоторые плакали. Большинство просто стояли молча, опустив головы, и в этом молчании было больше благодарности, чем в любых словах. Святой Сэм стоял рядом с септоном — стариком с трясущимися руками, который заунывно читал молитвы над телами. Голос его дрожал, но не срывался. Служка держал факел, и пламя, несмотря на утреннюю сырость, горело ровно и ярко, словно само небо решило, что сегодня огонь не погаснет.

Артур подошёл к телу гвардейца, которого перебинтовывал лично, — того самого, что умер у него на руках. Он смотрел на лицо, теперь спокойное и отстранённое, и вспоминал, как оно искажалось от боли. Этот человек снился ему сегодня. В его глазах не было укора. Артур ждал упрёка, но не дождался его даже во сне.

Рядом с телом, на коленях, стояли две женщины. Он не знал их. Они не знали мёртвого. Но они плакали и гладили его руки, и шептали слова благодарности, и это было так неожиданно, так странно, что Артур замер на месте. Слова Святого — «мы очистили эти земли от отравляющего их зла» — вдруг перестали быть просто словами. Он смотрел на плачущих женщин и впервые за долгое время чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия.

Люди Святого молча стояли чуть поодаль. Артур чувствовал их взгляды на своей спине — тяжёлые, тёплые, почти осязаемые. Они смотрели на него не как на чужого лорда. Не как на убийцу, выполнившего то, что должен. Они смотрели на него с верой.

Он не понимал этого.

Он не давал им повода. Не обещал спасения. Не проповедовал. Не творил чудес. Он просто победил общих с ними врагов. Командовал, составил план и реализовал его. И, судя по многочисленным телам, далеко не лучшим образом. Но этого оказалось достаточно, чтобы они смотрели на него так, будто он до сих пор несёт в себе Свет.

Он пристально вгляделся в их лица. Молодые, обветренные, обожжённые солнцем и горечью. Многие из них потеряли семьи. Многие — веру. Но сейчас они верили. В Семерых. В него. Как когда-то смертные верили в них — или, вернее, в Свет, который, словно факел, несли в себе паладины.

Но сами паладины не верили. Они знали. Свет был не верой. Он был клинком, который всегда висел на поясе. Им не нужно было молиться.