ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Элинор де Бург умерла от шёлка на шее в лондонском особняке мужа, но открыла глаза в чужом теле — истощённой девушке по имени Элизабет, шесть лет томившейся в монастырской келье. Прежняя Элизабет была... Подмена Анна Шахова Элинор де Бург умерла от шёлка на шее в лондонском особняке мужа, но открыла глаза в чужом теле — истощённой девушке по имени Элизабет, шесть лет томившейся в монастырской келье. Прежняя Элизабет была дочерью графа Уэссекского, сосланной за покушение на мачеху; теперь в ней живёт память другой — женщины, которую предали муж и свекровь, убили ради честолюбивой леди Изабеллы, а брата её погубили на дороге в Лондон. Элинор-Элизабет лежит на промокшем тюфяке, слушает, как служанка Бет называет её чужим именем, и понимает: судьба подарила ей второй шанс в облике той, кого мир успел забыть. Монастырь Святой Клары стоит на обрывистом берегу, куда северный ветер гонит тучи и где сёстры из обители не жалуют ссыльную дочь графа. Настоятельница мать Кларисса получает деньги за то, чтобы медленно убивать её голодом и холодом; за стенами — лес, куда Бет ходит за хворостом, и аббатство, куда стекаются знатные паломники. Элинор знает этот мир изнутри: она умеет отличать пудру лондонского парфюмера от румян со Стрэнда, помнит, как устроены знатные дома, и видит, что мать Кларисса живёт лучше, чем позволяет её ряса. Она также знает, что в Лондоне её собственные убийцы уже празднуют победу, а молодой герцог Саффолк, заметивший её ночную молитву, наблюдает за ней с балки под

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Бет, с завтрашнего дня ты будешь каждый день брать эти лепёшки и кормить птиц в лесу за аббатством.

Бет выпучила глаза:

— Зачем, миледи? Я ничего не понимаю! Сами не доедаем, а птиц кормить — это зачем?

— Мне нужно, чтобы птицы помогли мне кое-что сделать, — мягко пояснила Элизабет. — Считай это платой за услугу.

— Но…

— Это всего лишь лепёшки, — перебила Элизабет. — Когда мы вернёмся в Лондон, я велю печь их тебе каждый день. Не жалей.

Бет замолчала. Возвращение в Лондон казалось такой несбыточной мечтой, что спорить было бесполезно. Она лишь вздохнула.

Элизабет постучала пальцем по коробу со сластями. Пряный аромат мёда и имбиря наполнил келью. Сами они уже много месяцев не ели ничего, кроме жидкой овсянки да солёных овощей. Желудки свело от голода при одном запахе.

— Раздели всё это на пятнадцать частей, — распорядилась Элизабет. — Каждый день будешь брать одну часть и кормить птиц. Корми до девятнадцатого числа. А с девятнадцатого — перестанешь.

— Слушаюсь, миледи, — кивнула Бет, хоть и не понимала зачем.

— Отсюда до аббатства идти около часа, — продолжала Элизабет. — Мне из монастыря выходить нельзя, а ты ходишь за хворостом, тропы знаешь. Будешь уходить после вечерни, а к повечерию возвращаться. Корми птиц в лесу, за стенами аббатства. Там всегда много паломников, и птицы к людям привычные. Так и делай до девятнадцатого числа. А вечером девятнадцатого не ходи.

Настоятельница мать Кларисса строго-настрого запретила Элизабет покидать монастырь. За каждым её шагом следили. Но Бет могла свободно ходить за дровами, и за шесть лет она изучила все окрестные тропы. К тому же в аббатство постоянно приходили знатные господа, разбойников в горах не водилось, так что опасаться было нечего.

Выслушав всё, Бет вдруг спросила в упор:

— Миледи, это всё для того, чтобы нам вернуться в Лондон?

Элизабет посмотрела на неё и улыбнулась:

— Боишься?

— Ни капли! — глаза Бет загорелись. — Давно пора! Я только и жду, когда вы что-нибудь придумаете!

— Вот и ладно, — кивнула Элизабет. — Тогда начнём сегодня же.

***

Все вокруг считали Элизабет затворницей, не смирившейся со своей участью. Но Бет, глядя на спокойную улыбку госпожи, вдруг подумала: тихая, а глаз горит, как у волчицы. И от этого огонька у Бет самой замирало сердце в сладком предчувствии.

Глава 6. Ночной гость.

Последующие дни Бет исправно уходила в лес.

Монахини косились на её частые отлучки, но, проследив за ней, ничего подозрительного не обнаружили. Девчонка просто усерднее обычного собирала хворост — бродила по опушкам, таскала сухие ветки. Дело привычное.

Они знали и о том, что Элизабет спустила все свои медяки на сласти. Теперь при каждой встрече с молодой госпожой позволяли себе ядовитые ухмылки и шушуканье за спиной. Но Элизабет не обижалась.