ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Элинор де Бург умерла от шёлка на шее в лондонском особняке мужа, но открыла глаза в чужом теле — истощённой девушке по имени Элизабет, шесть лет томившейся в монастырской келье. Прежняя Элизабет была... Подмена Анна Шахова Элинор де Бург умерла от шёлка на шее в лондонском особняке мужа, но открыла глаза в чужом теле — истощённой девушке по имени Элизабет, шесть лет томившейся в монастырской келье. Прежняя Элизабет была дочерью графа Уэссекского, сосланной за покушение на мачеху; теперь в ней живёт память другой — женщины, которую предали муж и свекровь, убили ради честолюбивой леди Изабеллы, а брата её погубили на дороге в Лондон. Элинор-Элизабет лежит на промокшем тюфяке, слушает, как служанка Бет называет её чужим именем, и понимает: судьба подарила ей второй шанс в облике той, кого мир успел забыть. Монастырь Святой Клары стоит на обрывистом берегу, куда северный ветер гонит тучи и где сёстры из обители не жалуют ссыльную дочь графа. Настоятельница мать Кларисса получает деньги за то, чтобы медленно убивать её голодом и холодом; за стенами — лес, куда Бет ходит за хворостом, и аббатство, куда стекаются знатные паломники. Элинор знает этот мир изнутри: она умеет отличать пудру лондонского парфюмера от румян со Стрэнда, помнит, как устроены знатные дома, и видит, что мать Кларисса живёт лучше, чем позволяет её ряса. Она также знает, что в Лондоне её собственные убийцы уже празднуют победу, а молодой герцог Саффолк, заметивший её ночную молитву, наблюдает за ней с балки под

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она лишь останавливалась, смотрела на них с лёгкой, чуть печальной улыбкой и проходила мимо. После нескольких таких раз столкновения потеряли для монахинь всякую пикантность, и они отстали.

Каждый вечер, с наступлением сумерек, Бет ускользала из кельи и возвращалась глубокой ночью. Она была ловкой и осторожной, знала все лазейки в монастырской ограде. Элизабет оставалась одна. Ждать было томительно, но она привыкла. В этой каменной клетке она научилась сидеть неподвижно часами, глядя в одну точку и думая о чём-то своём, недоступном для посторонних.

Покой длился недолго. Видно, настоятельнице Клариссе стало невмоготу видеть, что ссыльная дочь графа не сломлена. Притеснения усилились. Утренняя похлёбка стала жиже воды, а вечером и вовсе приносили объедки, достойные разве что свиней.

— Миледи, они с ума посходили! — возмущалась Бет, глотая слёзы. — Это всё та, из Лондона! Леди Маргарет! Денег, видно, подкинула, чтобы нас здесь уморить!

Бет, как и прежняя Элизабет, называла мачеху просто «леди Маргарет», без титула, выражая тем самым презрение. Элизабет не возражала. В самом деле, леди Маргарет, наверное, уже праздновала победу, думая, что падчерица вот-вот отдаст концы. Но нет — Элизабет не только выжила, но и, кажется, воспряла духом. Это бесило мачеху, и она наверняка велела матери Клариссе усилить давление. Бить Элизабет не били — побоялись бы огласки. Но лишить еды, тепла, дать почувствовать себя ничтожеством — это было в их власти.

К несчастью для них, они имели дело не с прежней несдержанной девчонкой. Та, что сейчас носила имя Элизабет, знала, что такое настоящее дно. То, что здесь считалось невыносимым, для неё было всего лишь лёгким дискомфортом.

К девятнадцатому дню мая короб из-под сластей опустел. Бет выскребла со дна последние крошки имбирного печенья и протянула Элизабет:

— Миледи, поешьте хоть кроху. Живот подвело совсем.

Они не ели со вчерашнего дня. Монахини нарочно опрокинули миску с баландой, а на кухне — шаром покати. Все лепёшки, все сласти, все гроши, на которые их купили, ушли на корм лесным птицам. Голод, в голове муть.

Элизабет взглянула в окно. Летние дни стояли долгие, солнце только клонилось к закату. До ночи ещё далеко.

— Ешь сама, — сказала она.

— Нет уж, — Бет решительно мотнула головой. — Вместе так вместе.

— Ничего, — улыбнулась Элизабет. — Скоро поедим по-настоящему.

Бет не поняла, но уточнять не стала.

Элизабет подошла к старому сундуку в углу. Откинула тяжёлую крышку. Внутри, на дне, сиротливо лежало несколько пожелтевших тряпок — всё, что осталось от приданого, с которым шесть лет назад юную Элизабет отправили в монастырь. Всё мало-мальски ценное давно растащили. Осталась лишь ветошь, которую даже монахини побрезговали брать.