Она лишь останавливалась, смотрела на них с лёгкой, чуть печальной улыбкой и проходила мимо. После нескольких таких раз столкновения потеряли для монахинь всякую пикантность, и они отстали.
Каждый вечер, с наступлением сумерек, Бет ускользала из кельи и возвращалась глубокой ночью. Она была ловкой и осторожной, знала все лазейки в монастырской ограде. Элизабет оставалась одна. Ждать было томительно, но она привыкла. В этой каменной клетке она научилась сидеть неподвижно часами, глядя в одну точку и думая о чём-то своём, недоступном для посторонних.
Покой длился недолго. Видно, настоятельнице Клариссе стало невмоготу видеть, что ссыльная дочь графа не сломлена. Притеснения усилились. Утренняя похлёбка стала жиже воды, а вечером и вовсе приносили объедки, достойные разве что свиней.
— Миледи, они с ума посходили! — возмущалась Бет, глотая слёзы. — Это всё та, из Лондона! Леди Маргарет! Денег, видно, подкинула, чтобы нас здесь уморить!
Бет, как и прежняя Элизабет, называла мачеху просто «леди Маргарет», без титула, выражая тем самым презрение. Элизабет не возражала. В самом деле, леди Маргарет, наверное, уже праздновала победу, думая, что падчерица вот-вот отдаст концы. Но нет — Элизабет не только выжила, но и, кажется, воспряла духом. Это бесило мачеху, и она наверняка велела матери Клариссе усилить давление. Бить Элизабет не били — побоялись бы огласки. Но лишить еды, тепла, дать почувствовать себя ничтожеством — это было в их власти.
К несчастью для них, они имели дело не с прежней несдержанной девчонкой. Та, что сейчас носила имя Элизабет, знала, что такое настоящее дно. То, что здесь считалось невыносимым, для неё было всего лишь лёгким дискомфортом.
К девятнадцатому дню мая короб из-под сластей опустел. Бет выскребла со дна последние крошки имбирного печенья и протянула Элизабет:
— Миледи, поешьте хоть кроху. Живот подвело совсем.
Они не ели со вчерашнего дня. Монахини нарочно опрокинули миску с баландой, а на кухне — шаром покати. Все лепёшки, все сласти, все гроши, на которые их купили, ушли на корм лесным птицам. Голод, в голове муть.
Элизабет взглянула в окно. Летние дни стояли долгие, солнце только клонилось к закату. До ночи ещё далеко.
— Ешь сама, — сказала она.
— Нет уж, — Бет решительно мотнула головой. — Вместе так вместе.
— Ничего, — улыбнулась Элизабет. — Скоро поедим по-настоящему.
Бет не поняла, но уточнять не стала.
Элизабет подошла к старому сундуку в углу. Откинула тяжёлую крышку. Внутри, на дне, сиротливо лежало несколько пожелтевших тряпок — всё, что осталось от приданого, с которым шесть лет назад юную Элизабет отправили в монастырь. Всё мало-мальски ценное давно растащили. Осталась лишь ветошь, которую даже монахини побрезговали брать.






