Там, где ещё мгновение назад на балке сидел ослепительный незнакомец, теперь лишь колыхалась ветка цветущей вишни, просунувшаяся в разбитое окно. Луна светила по-прежнему ярко, но таинственный гость исчез, словно его и не было.
Бет протёрла глаза:
— Миледи, мне не почудилось?
— Нет, — тихо ответила Элизабет, прислушиваясь к нарастающему шуму за стенами монастыря. — Но сейчас не до него. Вставай на колени. Быстро.
Она поставила тарелку с подношением обратно на алтарь и опустилась на колени перед статуей Богородицы. Бет, хоть и ничего не понимала, послушно плюхнулась рядом.
Стук в ворота становился всё громче, и вскоре к нему примешались голоса, звон колокольчика, конское ржание. Монастырь, обычно погружённый в сон после заката, вдруг ожил: замелькали огоньки свечей, захлопали двери, послышались испуганные возгласы монахинь.
Элизабет стояла на коленях, склонив голову, и молилась — или делала вид, что молится.
Через несколько минут дверь часовни распахнулась. На пороге стояла пожилая служанка с фонарём в руке. Увидев две коленопреклонённые фигуры, она опешила и обернулась:
— Миледи, здесь две монахини.
Из-за её спины хлынула толпа: разодетые дамы, важные господа, молодые девушки в дорожных платьях. Вперёд вышла женщина средних лет с благородными чертами лица, одетая в тёмно-синий бархатный плащ. Она пригляделась к Элизабет и покачала головой:
— Это не монахини. У девушки волосы не острижены. А та, что рядом — видимо, служанка.
Элизабет подняла глаза. Её длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, бледное лицо в свете свечей казалось почти прозрачным, серая ряса скрывала исхудавшую фигуру. Вид у неё был такой смиренный и беззащитный, что у вошедших дам дрогнули сердца.
Женщина в бархатном плаще, заметив это, смягчила голос:
— Дитя моё, почему ты здесь в такой поздний час?
— Я провинилась, — тихо ответила Элизабет. — Мать Кларисса велела мне стоять на коленях до утра, чтобы усмирить гордыню.
В толпе послышались возмущённые возгласы:
— В такую сырость? Да она же заболеет!
— Где же милосердие, о котором они твердят?
Бет, смекнув, что к чему, тут же подхватила, жалобно всхлипывая:
— Это я виновата, миледи! Я вчера разбила тарелку, когда несла ужин. Мать Кларисса разгневалась и велела нам обеим стоять на коленях. Моя госпожа с утра ничего не ела, а теперь ещё и это...
Слёзы потекли по её чумазым щекам. Эффект был достигнут: дамы зашумели, запричитали, заговорили о жестокости монахинь.
— Где же сами монахини? — спросила Элизабет, оглядываясь. — Почему их нет с вами?
Присутствующие переглянулись с явным смущением.






