В груди у нее все болезненно сжалось.
Вглядываясь в его бледное, осунувшееся лицо с залегшими под глазами тенями, она больше не видела в нем грозного врага или безжалостного Медведя. Перед ней был тот, кто потерял последнюю кровную связь и теперь заживо съедал себя изнутри за то, что не успел уберечь.
«Но если он узнает правду, — думала она, — он увидит в брате монстра? Или возненавидит меня за то, что я показала ему правду?»
— А если бы ты узнал, что он стал таким не потому, что сломался, — сказала она медленно, — а потому что был таким всегда? Что ты тогда сделаешь?
Мирослав повернул голову. Посмотрел на нее — долго, так долго, что она почувствовала холод, бегущий по спине.
— Ты что-то знаешь? — спросил он.
Тишина затянулась. Слышно было только, как потрескивают угли в очаге, да где-то за стенами воет вьюга. Тени плясали на шкурах, и Младе на мгновение показалось, что одна из них — тень Власта, который ждал ее за порогом.
— Нет, — ответила Млада, и в этом «нет» была вся ложь, которую она носила в себе последнее время. — Просто спрашиваю.
Он не ответил. Отвернулся к стене и закрыл глаза.
— Я не знаю, — сказал он наконец.
Млада молчала.
«Не могу, — думала она. — Не могу сказать правду. Потому что это разрушит все, что мы только начинаем строить».
Она решила, что тень Власта больше не будет преследовать ее никогда.
И что никогда правда не выйдет наружу.
За толстыми стенами заходилась яростью вьюга — будто сама природа смеялась над ее наивной верой в то, что ложь можно утаить, а пролитую кровь — навсегда занести белым снегом.
Глава 7
Глава 7
Когда Мирослава наконец перевезли под родную кровлю, он медленно, но неуклонно пошел на поправку.
Страшные раны начали затягиваться: швы держались крепко, воспаление отступило, а изнуряющий жар почти спал.
Млада меняла повязки несколько раз в день, поила его отварами, кормила мясным бульоном, который варила сама. Мирослав с ней почти не разговаривал, но перестал отворачиваться, когда она входила.
Это было похоже на хрупкое перемирие — ненадежное, как лед на весенней реке.
Но на четвертую ночь все пошло не так. Млада очнулась мгновенно, вырванная из чуткого забытья тихим, надрывным стоном.
В полумраке жилища она увидела, как Мирослав метался на медвежьих шкурах. Лицо его сделалось мертвенно-бледным, лоб покрылся крупными каплями пота, а челюсти были сжаты с такой силой, что побелели скулы. Но страшнее всего было его дыхание. Он задыхался — хрипло, натужно, ловя ртом воздух, словно чья-то невидимая рука сдавливала ему горло.
Млада подскочила к нему, опустилась на колени и приложила ладонь к его лбу. Кожу обожгло — жар вернулся с новой, удвоенной силой.
С этого мгновения время для нее потеряло счет. Млада работала исступленно, не поднимая головы и борясь за каждую минуту его жизни.






