Может, ею двигало отчаянное желание набраться смелости и когда-нибудь раскрыть ему правду. А может — тайная надежда убедиться, что Власт был настоящим чудовищем, чья тьма оправдает ее собственное предательство и молчание. Или же она просто искала в его исповеди хоть крупицу того, что позволило бы ей ненавидеть Мирослава так же, как она ненавидела его брата.
— Хочу понять, — тихо произнесла она, — кто взрастил в тебе эту глухую злобу на весь мир.
Он резко повернул голову. Взгляд его стал давящим, словно он взвешивал на невидимых весах, стоит ли обнажать перед ней душу. В дробящемся полумраке его глаза отливали потусторонней, почти белесой пустотой — точно у старого, израненного зверя, которому больше нечего терять.
— Ты не поймешь, — сказал он.
— Попробуй.
Мирослав отвернулся к стене. Тишина затянулась настолько, что Млада внутренне смирилась — ответа не будет.
Но вдруг он заговорил. Слова давались ему с трудом, он словно вырывал их с корнем из собственной памяти:
— Он ведь был старшим. Гордость семьи, сильный, статный. Отец дышать на него не мог, да и остальные боготворили. А я… я просто оставался в тени. Последышем… Мальчишкой, который вечно прятался за его широкой спиной. В детстве он действительно меня защищал, я это помню… Когда отец хватался за плеть, Власт всегда закрывал меня собой. Если мне чудились чудовища в углах, он лежал рядом и до рассвета рассказывал сказки. Помню, как беззаботно он умел смеяться, когда мы были детьми.
Мирослав умолк. Пальцы его здоровой руки сжались в кулак.
— А потом его будто подменили. До сих пор не знаю, в какой момент все изменилось. Что окончательно вытравило из него человечность. Может, власть вскружила голову, и он сломался сам. Но того брата больше не существовало. Вместо него появился чужак. Жестокий, одержимый…
Мирослав глубоко вздохнул, поморщившись от боли и продолжил:
— Если он чего-то желал, вещь или человека, это должно было принадлежать ему одному, без остатка. Власту было проще уничтожить, разбить, сломать то, что он хотел, чем позволить кому-то другому хотя бы прикоснуться к этому… Он мог искалечить слугу просто за неловкий жест или не вовремя поднятый взгляд. Ради забавы натравил псов на местного дурачка. Я видел, как он добивал безоружных пленников, которые молили о пощаде. Видел… и молчал.
Млада слушала, не перебивая.
— Но я все равно… — голос Мирослава дрогнул, — я все равно хочу найти его убийцу.
— Зачем? — спросила она тихо.
— Потому что он был моим братом. Плохим, хорошим — неважно. Он защищал меня, когда я был слаб. Теперь я должен защитить его память.
Он помолчал, потом добавил тихо, почти неслышно:
— Может быть, мне просто нужно понять, почему он стал таким. Может быть, тогда я смогу…
Договаривать он не стал, но Младе и не нужны были слова.






