Млада сидела рядом и смотрела на его широкую спину с перекатывающимися под кожей мышцами.
«Он не чудовище, — подумала она. — Он просто человек, который испытал много боли… У каждого из нас свои раны».
Но она не знала, можно ли верить этому человеку. Не знала, что будет, когда он окончательно придет в себя и вспомнит, что она — волчица.
Полог чума распахнулся. Шаман принес дымящийся, темный отвар, пахнущий горечью и хвоей.
Млада взяла чашу и помогла Мирославу приподняться. Напоила его, поддерживая за плечи, чувствуя, как сильно бьется его сердце.
Он пил молча, не глядя на нее. Но когда она убрала чашу, его теплые, шершавые пальцы на мгновение задержались на ее руке.
Всего на секунду, — а потом он убрал руку, отвернулся к стене и снова закрыл глаза.
Млада сидела, не двигаясь. Смотрела на свою руку, на то место, где он ее коснулся.
Что это было? Немая благодарность? Простое человеческое участие? Или ростки чего-то большего, еще безымянного, от чего захватывает дух и замирает душа?
У нее не было ответа.
Глава 6
Глава 6
Ночь опустилась на поселение тяжело, как мокрая медвежья шкура.
Млада сидела у постели раненого, прислушиваясь к его дыханию. Она настояла, чтобы остаться — шаман хотел отправить ее к женщинам, но она покачала головой. Рана была глубокой, и хотя швы держались крепко, воспаление могло вернуться в любую минуту. Жар мог подняться снова, и тогда уже ничто не спасет.
— Я останусь, — сказала она. — Я знаю, что делать, если начнется загноение.
Шаман не спорил. Он слишком хорошо видел, что эта молодая волчица знает то, чего не знает он.
— Будь осторожна, — сказал он на прощание. — Медведи опасны, особенно когда ранены.
Млада только горько усмехнулась, вспомнив что-то свое…
В чуме было тихо. Горел один жировой светильник — шаман оставил его на случай, если понадобится свет. Млада сидела на шкурах у изголовья Мирослава, положив на колени берестяную коробочку с мазью — сухую плесень, растертую с жиром.
Она работала молча. Снимала старую повязку, осматривала края раны — те розовели, воспаление отступало. Накладывала свежую мазь тонким слоем, прикрывала чистой берестой, закрепляла тряпицей. Потом поила его отваром из ивы и таволги — горьким, терпким, от которого у нее самой сводило скулы.
Мирослав пил молча. Он почти не смотрел на нее — только на огонь, на стены, на дым, который вился под потолком. Иногда закрывал глаза, но Млада понимала — он не спит. Дыхание было слишком неровным, слишком настороженным.
— Я вижу, ты мучаешься… Давай поговорим, отвлечешься… Расскажи о брате, — попросила она, убирая пустую чашу.
Мирослав не ответил.
— Зачем? — наконец выдавил он. Голос резал слух хрипотой, звеня тяжелым металлом усталости.
Она и сама не знала, почему сорвался этот вопрос.






