Она улыбнулась, и женщины засмеялись — легко, без прежней настороженности. Кто-то пододвинул ей горшок с мясом, и Млада чувствовала, как лед тает.
Вечером в общем доме женщины варили похлебку из оленины с каким-то странным корнем. Млада откусила — и закашлялась.
— Что это? спросила она, вытирая глаза.
— Это наш секрет, — засмеялась старуха. — Медвежий корень. Чтобы кровь в жилах не застыла. Привыкнешь.
— Если не умру, — просипела Млада.
Женщины захохотали, и в этом смехе не было злости. Млада улыбнулась и отпила еще бульона. Остро, терпко, но почему-то — тепло.
Однажды к ней подошла старая, хромая собака — вся в шрамах, с седой мордой. Млада протянула ей кусок мяса, и та взяла осторожно, не рыча.
— Это Вой, — сказала старуха. — Хозяин его умер, а он никому больше не давался. Даже Мирослав не мог к нему подойти.
Млада погладила пса по голове. Тот лизнул ей руку.
— Он тебя принял, — удивилась девушка, что сидела рядом. — Он чувствует, кто свой.
Млада ничего не ответила. Но внутри что-то дрогнуло.
Мирослав тоже менялся.
Он больше не хмурился, когда она входила в дом. Иногда он даже коротко кивал. Однажды, когда она зашивала порванный рукав его рубахи, он спросил:
— Ты всегда так ловко управляешься с иглой?
— С детства, — ответила Млада, не поднимая глаз. — Мать говорила: если умеешь шить, не пропадешь.
— А если умеешь лечить?
— Не пропадешь вдвойне.
Он хмыкнул — то ли усмехнулся, то ли просто резко выдохнул.
Вечером она снова постелила себе на полу — у двери, как привыкла. Он посмотрел на нее, помолчал, потом сказал:
— Ложись на лежанку. Здесь теплее.
Так прошло несколько спокойных дней…
Той ночью вьюга стихла, и утро выдалось необычно ясным. Снег искрился на солнце так, что слепило глаза. Млада вышла за водой к проруби и замерла — тишина стояла такая, что, кажется, слышно было, как падают снежинки с веток.
Где-то далеко за лесом, за горами, чернела полоска — там начинались земли Волков. Млада смотрела туда, и в груди разливалась тупая, ноющая боль. Дом. Сестра. Все, что она оставила.
Она не заметила, как на глаза навернулись слезы. Смахнула их рукавом, зачерпнула воды и пошла обратно.
И тут она услышала шаги. На ее пути появился гонец.
Млада узнала его сразу — даже в темноте, даже сквозь снежную крупу, заметила знакомую фигуру. Один из людей дяди, тот, что часто наведывался к ним в дом, когда она жила у отца.
Сердце ухнуло вниз.
Он подошел к ней, когда она вышла за водой к проруби. Ни слова, ни приветствия — просто сунул в руку берестяной сверток, перевязанный кожаным шнурком, и исчез в сумерках.
Млада замерла. Пальцы онемели от холода, но она не чувствовала стужи. Только тяжесть свертка, который лежал на ладони, как камень.






