Она осталась все той же девочкой, какой Млада запечатлела ее в памяти: хрупкая, светловолосая, с бездонными голубыми глазами. Но что-то неуловимое изменилось в ее облике.
Она сидела неподвижно, уставившись невидящим взором в одну точку, и молчала. В груди Млады все обожгло ледяным предчувствием.
— Она совсем на себя не похожа, — с трудом выдавила она, едва дыша.
— Она просто напугана, — тихо, но твердо произнес Мирослав, не сводя глаз с девочки. — Подойдешь к ней сегодня вечером.
С наступлением сумерек поляна ожила, вскипая неистовыми танцами. Вся община, от убеленных сединами стариков до едва научившихся ходить детей, стянулась к гигантскому ритуальному костру, чье пламя жадно стремилось к ночному небу. Люди кружились в безумном, гипнотическом вихре, воздевали руки к звездам и исторгали из груди яростные, идущие из глубин веков возгласы:
— Ах-ха-ла! — разносилось эхом над притихшей тундрой. — Ах-ха-ла! — и Млада чувствовала, как этот крик поднимает ее над землей.
Она завороженно застыла в тени, не в силах оторвать глаз от этого первобытного действа. Вдруг ее пальцев коснулась теплая ладонь Мирослава.
— Пойдем, — тихо, но призывно произнес он. — Станцуем и мы.
Она ответила ему робкой улыбкой и доверчиво шагнула вслед за ним, позволяя увлечь себя в ревущий, пышущий жаром человеческий круг.
Время словно потеряло счет. Млада растворилась в движении, чувствуя, как с каждым шагом свинцовая усталость покидает тело, а сковывающий сердце страх безвозвратно тает в искрах костра. Она становилась единым целым с этим вечным, священным ритмом земли. В их общем танце с Мирославом безмолвно сплелось все: и выстраданная любовь, и хрупкая надежда, и то неизведанное будущее, ради которого они были готовы пройти через любые испытания.
Когда ритм бубнов наконец утих и они остановились, тяжело дыша, Млада огляделась. Ратибора у входа в его жилище уже не было. Он перебрался к большому костру, где в кругу хмелеющих воинов жадно пил что-то из массивной деревянной чаши.
— Теперь иди к сестре, — сказал ей Мирослав, слегка сжав ее плечо. Они бесшумно проскользнули к яранге Ратибора. Рушана по-прежнему сидела там в полном одиночестве. Но стоило ей заметить приближающуюся фигуру Млады, как на ее бледном лице, едва освещенном отблесками далекого пламени, впервые промелькнула робкая, живая улыбка.
— Млада! — крикнула она и бросилась к сестре.
Млада обняла ее, прижала к себе, чувствуя, как она дрожит.
— Тихо, — сказала она. — Я здесь. Я заберу тебя отсюда.
— Он сказал, что я должна сидеть здесь, — прошептала Рушана. — Он сказал, что я должна быть послушной.
— Ты никому ничего не должна, — сказала Млада. — Ты поедешь со мной.
Рушана кивнула и прижалась к ней еще крепче.
Мирослав смотрел на девочку, и в его глазах светилась жалость.






