Взял инструменты – молоток, гвозди, кусок жести – и побежал. Пять километров по дороге, в грозу, по грязи, по лужам, по корням. Дождь бил в лицо, молнии – белые, рваные – резали небо, и гром шёл сразу за ними, без паузы. Я бежал и думал одно: крыша. Она – там. Под этой крышей.
Деревня. Нюрин дом. Калитка – открыта, двор – залит водой.
Стук в дверь – мокрым кулаком, громко, дождь глушит всё.
Она открыла. В футболке, с мокрыми волосами, и на полу за её спиной – лужа, и с потолка – капля, другая, третья, мерно, прямо на кровать.
– Крышу нужно починить. Сейчас.
– Тихон, там гроза.
– Знаю. Сейчас – или утром кровать будет плавать.
– Ты с ума сошёл? Там молнии!
– Молнии – в тучах. Я – на крыше. Между нами – метров сто. Достаточно.
Она открыла рот – возразить, и я не стал ждать. Обошёл дом, нашёл лестницу – старую, деревянную, со скрипучими перекладинами. Полез. Дождь – в лицо, ветер рвёт одежду, крыша под ногами – скользкая, живая, как спина зверя, который пытается тебя сбросить. Нашёл дыру – там, где ждал: латка отошла, жесть загнулась, вода лилась внутрь.
Работал на ощупь, в темноте между молниями. Мокрые руки, гвозди скользят в пальцах, молоток летит мимо, и я ударил себя по костяшкам дважды, и не замечал. Жесть – на место, гвоздь – в дерево, ещё один, ещё. Вода – перестала. Крыша – держит.
Спустился. Она стояла у стены, под козырьком, запрокинув голову, и молния высветила всё на секунду: мокрое лицо, открытые глаза, губы приоткрытые.
Я стоял перед ней – мокрый, грязный, с разбитыми костяшками, с молотком в руке. Между нами – метр дождя и тридцать лет разных жизней.
– Зачем ты это сделал?
– Крыша текла.
– Я не про крышу. Зачем – бежать пять километров в грозу, чинить чужую крышу, бить себе руки? Зачем?
Я не знал, как ответить. В ските починить чужую крышу – не вопрос «зачем», а правило. Как молитва, как хлеб, как «благодарю». Ты видишь – течёт. Ты умеешь – чинить. Ты чинишь. Зачем – не спрашивают.
– У тебя текло. Я умею чинить.
Она смотрела на меня – и губы её двинулись, беззвучно, формируя слова, которые она не произнесла вслух. Я не умею читать по губам.
Но – прочитал. Или придумал. Или хотел прочитать так сильно, что поверил.
Она отвернулась. Зашла в дом. Дверь – осталась открытой, и свет из окна лёг на мокрую землю жёлтым квадратом, и дождь барабанил по крыше – по починенной крыше, по новой жести, по гвоздям, которые я вбил, – ровно, мерно, и от этого звука мне хотелось остаться. Здесь, у этой двери, в этом дожде.
Но я развернулся. И пошёл обратно – пять километров, в грозу, с молотком. Гром катился по лесу, как голос, который говорит что-то важное, но слов – не разобрать.
ГЛАВА 4
ГЛАВА 4.
Две недели. Я отмеряла их не днями – утрами.
Первое утро – мокрые кроссовки, чужая кровать, «зачем я здесь?».






