ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Делово... Обет Анна Грей Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Деловой режим. Включить. Вера Рыжова, агентство недвижимости. Мне нужно обсудить вопрос земельного участка на границе вашей территории. Он выдержал паузу. Земля не продаётся. Я не покупаю. Я оцениваю. Оценивать землю как оценивать воздух. Она просто есть. В моей голове, натренированной девятью годами переговоров, не нашлось шаблона. Это философия или юридическая позиция? Что-то изменилось в его лице не мимика, глубже. Это правда. Он развернулся, вытащил топор, подобрал одежду с земли и ушёл к строениям. Не попрощался. Связь поймалась у магазина. Борис Львович, добралась. Скит на месте, настоятель уехал. Без него не посмотреть документы. Рыжова, я плачу не за экскурсии. Неделя. Не день больше. ПРОЛОГ Анна Грей Обет ПРОЛОГ. Навигатор сдох двадцать минут назад – экран мигнул, показал серую полосу вместо дороги и погас, будто обиделся на то, что я свернула с трассы на эту колею, которую кто-то по недоразумению назвал дорогой. Арендованный кроссовер подпрыгивал на корнях, и я вцепилась в руль обеими ладонями – одной не удержишь. Свой «Мерседес» я оставила в Москве. Разумное р

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Взял инструменты – молоток, гвозди, кусок жести – и побежал. Пять километров по дороге, в грозу, по грязи, по лужам, по корням. Дождь бил в лицо, молнии – белые, рваные – резали небо, и гром шёл сразу за ними, без паузы. Я бежал и думал одно: крыша. Она – там. Под этой крышей.

Деревня. Нюрин дом. Калитка – открыта, двор – залит водой.

Стук в дверь – мокрым кулаком, громко, дождь глушит всё.

Она открыла. В футболке, с мокрыми волосами, и на полу за её спиной – лужа, и с потолка – капля, другая, третья, мерно, прямо на кровать.

– Крышу нужно починить. Сейчас.

– Тихон, там гроза.

– Знаю. Сейчас – или утром кровать будет плавать.

– Ты с ума сошёл? Там молнии!

– Молнии – в тучах. Я – на крыше. Между нами – метров сто. Достаточно.

Она открыла рот – возразить, и я не стал ждать. Обошёл дом, нашёл лестницу – старую, деревянную, со скрипучими перекладинами. Полез. Дождь – в лицо, ветер рвёт одежду, крыша под ногами – скользкая, живая, как спина зверя, который пытается тебя сбросить. Нашёл дыру – там, где ждал: латка отошла, жесть загнулась, вода лилась внутрь.

Работал на ощупь, в темноте между молниями. Мокрые руки, гвозди скользят в пальцах, молоток летит мимо, и я ударил себя по костяшкам дважды, и не замечал. Жесть – на место, гвоздь – в дерево, ещё один, ещё. Вода – перестала. Крыша – держит.

Спустился. Она стояла у стены, под козырьком, запрокинув голову, и молния высветила всё на секунду: мокрое лицо, открытые глаза, губы приоткрытые.

Я стоял перед ней – мокрый, грязный, с разбитыми костяшками, с молотком в руке. Между нами – метр дождя и тридцать лет разных жизней.

– Зачем ты это сделал?

– Крыша текла.

– Я не про крышу. Зачем – бежать пять километров в грозу, чинить чужую крышу, бить себе руки? Зачем?

Я не знал, как ответить. В ските починить чужую крышу – не вопрос «зачем», а правило. Как молитва, как хлеб, как «благодарю». Ты видишь – течёт. Ты умеешь – чинить. Ты чинишь. Зачем – не спрашивают.

– У тебя текло. Я умею чинить.

Она смотрела на меня – и губы её двинулись, беззвучно, формируя слова, которые она не произнесла вслух. Я не умею читать по губам.

Но – прочитал. Или придумал. Или хотел прочитать так сильно, что поверил.

Она отвернулась. Зашла в дом. Дверь – осталась открытой, и свет из окна лёг на мокрую землю жёлтым квадратом, и дождь барабанил по крыше – по починенной крыше, по новой жести, по гвоздям, которые я вбил, – ровно, мерно, и от этого звука мне хотелось остаться. Здесь, у этой двери, в этом дожде.

Но я развернулся. И пошёл обратно – пять километров, в грозу, с молотком. Гром катился по лесу, как голос, который говорит что-то важное, но слов – не разобрать.

ГЛАВА 4

ГЛАВА 4.

Две недели. Я отмеряла их не днями – утрами.

Первое утро – мокрые кроссовки, чужая кровать, «зачем я здесь?».