Та смесь, которая бывает у близких людей, когда они видят перемену и не понимают – к лучшему или к худшему.
– Вера, ты загорела. У тебя ногти – сломаны. Волосы – без укладки. Кроссовки в грязи. И ты… – она посмотрела на полную чашку на стойке. – Ты не пьёшь свою двухсоттысячную.
– Настя. Отчёт по Кречетову.
– Нет, подожди. – Она закрыла ноутбук. – Сначала – ты. Что с тобой?
– Со мной – работа. Отчёт.
– Вера, я тебя девять лет знаю. Ты вернулась из леса другим человеком. Ты – загорелая, без макияжа, в грязных кроссовках, и вместо своей трёхсоттысячной… ладно, двухсоттысячной кофемашины пьёшь – что ты пьёшь?
– Ничего не пью. Хочу чай.
– Чай. – Настя откинулась на диване. – Вера Рыжова. Хочет. Чай. Записала бы в ежедневник, если бы не боялась, что его прочитают и сдадут в клинику.
– Настя.
– Ладно, ладно. Отчёт. – Она открыла папку. – Кречетов звонил шесть раз. Последний – вчера. Угрожает расторгнуть договор. Говорит, участок оформлен через администрацию. Документы у него. Если мы не дадим заключение до конца недели…
– Как – оформлен? Через какую администрацию?
– Районную. Договорился с главой. Так он говорит.
Я села рядом с Настей. Кречетов оформил участок. Без экспертизы. Без проверки документов. Без моего заключения, которое он сам заказал.
– Настя, у общины есть документы. Исторические. Девятнадцатый век. Грамоты на владение. Я их видела. Переводила. С церковнославянского – Тихон переводил, я записывала.
– Тихон – это…
– Монах. Бывший послушник. Тот, который…
– С топором и ресницами. Ага. – Настя подняла бровь. – Он переводит с церковнославянского. И колет дрова. И печёт хлеб. И носит тебе ягоды. Вера, это – не мужчина. Это – персонаж из романа.
– Настя, документы. Фокус.
– Фокусируюсь. Документы. Девятнадцатый век. И что?
– Если они подтвердятся – а они выглядят подлинными – община имеет историческое право. Советская национализация могла не затронуть участок, если не было отдельного акта изъятия. А его не было. Я проверила – в бумагах нет ни одного акта.
– И это значит…
– Это значит, что Кречетов – со своим распоряжением – летит в трубу.
Настя закрыла папку. Медленно, как человек, который обрабатывает информацию.
– Вера. Если ты расскажешь Кречетову про эти документы – он тебя уволит.
– Он – клиент, не работодатель. Он не может меня уволить. Он может расторгнуть договор.
– И расторгнет. И тройную комиссию ты – потеряешь. И его – как клиента – потеряешь.
– Знаю.
– И тебе нормально?
Я встала с дивана. Прошла к окну. Не стала у него – прошла мимо, к стойке, к полной чашке, которая остывала, и от неё – слабый запах, который три года назад был ритуалом, а сейчас – ничего. Пустой.
– Настя, ты когда-нибудь делала что-то – не потому что выгодно, а потому что правильно?
Настя молчала. Долго – для неё.






