Написала письмо. Отправила.
Потом – сидела и ждала. Не ответа юриста – телефона. Его.
Позвонил в семь вечера. Кнопочный – набирает медленно, по одной цифре. Номер – неправильный: первый раз позвонил на городской телефон магазина в деревне, ему дали мой мобильный, он набрал – и гудки шли долго, длинные, с паузами.
– Вера.
Его голос. Низкий. Ровный. С треском – не спутника, а плохой связи деревенского магазина, где он стоит сейчас, на земляном полу, прижимая к уху кнопочный, который не умещается в ладони.
– Тихон.
– Здесь хорошая погода. Дуб – зеленеет. Я починил крышу у Нюры – цельную жесть положил, теперь не протечёт. Хлеб вчера – лучше обычного. Добавил мёду.
– А Павел?
– Павел ворчит. Говорит – мёд в хлебе – грех. Но ест.
– А Серафим?
– Серафим лежит. Дятел – тридцать семь ударов. Вчера было тридцать шесть. Серафим говорит – прогресс.
Я слушала. Сидела на полу студии – на ламинате, холодном, гладком, не как деревянный пол в его келье. И каждое его слово ложилось на тишину, как камень на дно ручья. Дуб зеленеет. Крыша починена. Хлеб с мёдом. Серафим считает дятла. Он говорил о вещах, которые не стоят ничего на рынке недвижимости. И которые стоили – всё.
– Тихон.
– Да.
– Я приеду. Скоро. Через два дня.
– Хорошо.
Ни «ура», ни «скучаю», ни «жду». Хорошо. Одно слово. Полное. Как его тишина. Как его хлеб. Как его ладонь на моей, у костра.
Положила трубку. Встала с пола. Подошла к вешалке. Сняла деловой костюм – серый, купленный в прошлом году для презентации Кречетову. Сложила. Убрала в шкаф. Надела джинсы. Футболку. Кроссовки – лесные, с засохшей грязью.
Написала Насте:
«Отмени всё на неделю. Еду обратно. Юрист – нашёлся. Оплачиваю сама. Не звони Кречетову.»
Ответ – через минуту:
«Всё отменяю. Будь осторожна. И привези мне фотографию ресниц.»
Я улыбнулась. Закрыла ноутбук. Посмотрела на кофемашину. На белые стены. На город за окном – крыши, антенны, провода, небо, затянутое смогом.
Через два дня – лес. Тропинка. Дуб. Ручей. Хлеб.
Через два дня – он.
ГЛАВА 7
ГЛАВА 7.
Она вернулась другой.
Я увидел её на тропинке – в десять утра, на третий день после отъезда. Первое, что заметил, – рюкзак. Не чемодан, не сумка – рюкзак, тканевый, набитый плотно, на обоих плечах, как носят, когда идут далеко. Второе – кроссовки. Те же, в которых она ходила по лесу три недели, с засохшей грязью, с потёртостями, и они сидели на её ногах привычно, как обувь, которую носят, а не надевают. Третье – губы. Без краски. Без того розового, которое она наносила каждое утро в первые дни. Свои. Бледные, с трещинкой на нижней, обветренные. Настоящие.
И волосы. Русая полоса у корней – шире. Заметно шире. Рыжее отступало, из-под него проступало своё, тёмное, тёплое.






