ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Делово... Обет Анна Грей Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Деловой режим. Включить. Вера Рыжова, агентство недвижимости. Мне нужно обсудить вопрос земельного участка на границе вашей территории. Он выдержал паузу. Земля не продаётся. Я не покупаю. Я оцениваю. Оценивать землю как оценивать воздух. Она просто есть. В моей голове, натренированной девятью годами переговоров, не нашлось шаблона. Это философия или юридическая позиция? Что-то изменилось в его лице не мимика, глубже. Это правда. Он развернулся, вытащил топор, подобрал одежду с земли и ушёл к строениям. Не попрощался. Связь поймалась у магазина. Борис Львович, добралась. Скит на месте, настоятель уехал. Без него не посмотреть документы. Рыжова, я плачу не за экскурсии. Неделя. Не день больше. ПРОЛОГ Анна Грей Обет ПРОЛОГ. Навигатор сдох двадцать минут назад – экран мигнул, показал серую полосу вместо дороги и погас, будто обиделся на то, что я свернула с трассы на эту колею, которую кто-то по недоразумению назвал дорогой. Арендованный кроссовер подпрыгивал на корнях, и я вцепилась в руль обеими ладонями – одной не удержишь. Свой «Мерседес» я оставила в Москве. Разумное р

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Нагнулся за половиной и увидел: трава – примятая, два следа от подошв. Узкие, с рисунком, каких не бывает на скитской земле. Следы городского человека.

Выпрямился. Вогнал топор в колоду.

Утро – закончилось.

В трапезной ждали трое. Брат Павел – шестьдесят три, кряжистый, с руками, которые гнули гвозди и листали Псалтырь с одинаковой точностью. Борода – седая, густая, в ней застревали крошки хлеба, и он не замечал, а если замечал – не считал это поводом для беспокойства. Брат Николай – сорок семь, тихий, с привычкой вглядываться мимо собеседника, будто за каждым плечом – кто-то третий. Брат Алексий – двадцать шесть, с мягкой бородой, которую теребил, когда нервничал.

Я сел за стол. Каша – пшённая, густая, с привкусом дыма: печь с утра тянула слабо. Хлеб – Алексиев, вчерашний, суховатый, с трещинами на корке, которые я бы не допустил.

– Ну? – Павел двигал ложку от миски ко рту с той размеренностью, которую вырабатываешь за пятьдесят лет в ските. – Кто приходил?

– Женщина. Из Москвы. Что-то про землю.

– Про нашу?

– Про участок на границе. Хочет оценить.

– Оценить. – Обмакнул хлеб в кашу. – Или купить?

– Говорит – оценить. Я не понял разницу.

– Разница – как между «подержать топор» и «срубить дерево». Сегодня подержит, завтра – махнёт.

Алексий перестал теребить бороду.

– И что – молодая?

Павел повернул к нему голову. Медленно. С тем выражением, от которого послушники прятали взгляд.

– Алексий. Тебе – не положено.

– Я не в том смысле, брат Павел. Просто спрашиваю.

– «Просто» – это когда про погоду. А ты – про женщину. Разницу чувствуешь?

– Чувствую, – Алексий уткнулся в миску.

– Вот и ешь.

Николай ел, не поднимая головы. Но по тому, как замедлилась его ложка, я понял – слушает. Николай всегда слушал, даже когда казалось, что его нет.

– Что ей сказал, Тихон?

– Что земля не продаётся.

– А она?

– Что не покупает. Оценивает.

– А ты ей – что?

– Что оценивать землю – всё равно что оценивать воздух.

Павел перестал жевать. Положил ложку. Издал тот звук, который у него заменял смех – короткий, через нос, с присвистом.

– Воздух. Ну ты дал. Она хоть не убежала?

– Развернулась. Но обещала вернуться.

– Значит, вернётся. Москвичи такие – говорят «вернусь» и возвращаются. Не из нужды, а из привычки доводить до конца. Или до скандала.

– Может, до скандала и не дойдёт, – тихо, от Николая. Все повернулись. Николай ел, не поднимая головы, и добавил, не глядя ни на кого: – Может, и не дойдёт.

Павел посмотрел на него. Потом на меня. Потом встал, отнёс миску к тазу.

– Настоятель вернётся – разберётся. А ты, Тихон, – на крышу. Третья стропила провисла.

– Заметил вчера.

– И на Серафима загляни. Он с утра не ел.

Я доел, вымыл миску в ручье – вода ледяная даже в июне, от родников, – и пошёл к крайней келье.