Нагнулся за половиной и увидел: трава – примятая, два следа от подошв. Узкие, с рисунком, каких не бывает на скитской земле. Следы городского человека.
Выпрямился. Вогнал топор в колоду.
Утро – закончилось.
В трапезной ждали трое. Брат Павел – шестьдесят три, кряжистый, с руками, которые гнули гвозди и листали Псалтырь с одинаковой точностью. Борода – седая, густая, в ней застревали крошки хлеба, и он не замечал, а если замечал – не считал это поводом для беспокойства. Брат Николай – сорок семь, тихий, с привычкой вглядываться мимо собеседника, будто за каждым плечом – кто-то третий. Брат Алексий – двадцать шесть, с мягкой бородой, которую теребил, когда нервничал.
Я сел за стол. Каша – пшённая, густая, с привкусом дыма: печь с утра тянула слабо. Хлеб – Алексиев, вчерашний, суховатый, с трещинами на корке, которые я бы не допустил.
– Ну? – Павел двигал ложку от миски ко рту с той размеренностью, которую вырабатываешь за пятьдесят лет в ските. – Кто приходил?
– Женщина. Из Москвы. Что-то про землю.
– Про нашу?
– Про участок на границе. Хочет оценить.
– Оценить. – Обмакнул хлеб в кашу. – Или купить?
– Говорит – оценить. Я не понял разницу.
– Разница – как между «подержать топор» и «срубить дерево». Сегодня подержит, завтра – махнёт.
Алексий перестал теребить бороду.
– И что – молодая?
Павел повернул к нему голову. Медленно. С тем выражением, от которого послушники прятали взгляд.
– Алексий. Тебе – не положено.
– Я не в том смысле, брат Павел. Просто спрашиваю.
– «Просто» – это когда про погоду. А ты – про женщину. Разницу чувствуешь?
– Чувствую, – Алексий уткнулся в миску.
– Вот и ешь.
Николай ел, не поднимая головы. Но по тому, как замедлилась его ложка, я понял – слушает. Николай всегда слушал, даже когда казалось, что его нет.
– Что ей сказал, Тихон?
– Что земля не продаётся.
– А она?
– Что не покупает. Оценивает.
– А ты ей – что?
– Что оценивать землю – всё равно что оценивать воздух.
Павел перестал жевать. Положил ложку. Издал тот звук, который у него заменял смех – короткий, через нос, с присвистом.
– Воздух. Ну ты дал. Она хоть не убежала?
– Развернулась. Но обещала вернуться.
– Значит, вернётся. Москвичи такие – говорят «вернусь» и возвращаются. Не из нужды, а из привычки доводить до конца. Или до скандала.
– Может, до скандала и не дойдёт, – тихо, от Николая. Все повернулись. Николай ел, не поднимая головы, и добавил, не глядя ни на кого: – Может, и не дойдёт.
Павел посмотрел на него. Потом на меня. Потом встал, отнёс миску к тазу.
– Настоятель вернётся – разберётся. А ты, Тихон, – на крышу. Третья стропила провисла.
– Заметил вчера.
– И на Серафима загляни. Он с утра не ел.
Я доел, вымыл миску в ручье – вода ледяная даже в июне, от родников, – и пошёл к крайней келье.






