ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Делово... Обет Анна Грей Я Тихон. Чем помочь? У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили каждое отмерено, лишних нет. Деловой режим. Включить. Вера Рыжова, агентство недвижимости. Мне нужно обсудить вопрос земельного участка на границе вашей территории. Он выдержал паузу. Земля не продаётся. Я не покупаю. Я оцениваю. Оценивать землю как оценивать воздух. Она просто есть. В моей голове, натренированной девятью годами переговоров, не нашлось шаблона. Это философия или юридическая позиция? Что-то изменилось в его лице не мимика, глубже. Это правда. Он развернулся, вытащил топор, подобрал одежду с земли и ушёл к строениям. Не попрощался. Связь поймалась у магазина. Борис Львович, добралась. Скит на месте, настоятель уехал. Без него не посмотреть документы. Рыжова, я плачу не за экскурсии. Неделя. Не день больше. ПРОЛОГ Анна Грей Обет ПРОЛОГ. Навигатор сдох двадцать минут назад – экран мигнул, показал серую полосу вместо дороги и погас, будто обиделся на то, что я свернула с трассы на эту колею, которую кто-то по недоразумению назвал дорогой. Арендованный кроссовер подпрыгивал на корнях, и я вцепилась в руль обеими ладонями – одной не удержишь. Свой «Мерседес» я оставила в Москве. Разумное р

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Надо позвонить ему – рассказать про землю. Спутниковый – в деревне, у старосты. Вечером.

Работал до заката. Стропилу – выправил. Подгнившую опору заменил берёзовой, сухой, прошлогодней. Подогнал – с тем удовольствием, когда доска входит в паз точно, и щель исчезает, и дождь не пройдёт. Доску за доской, гвоздь за гвоздём, и каждый – ровно, и каждый – на месте.

«Каждый гвоздь – молитва, – говорил отец Иоанн, когда мне было четырнадцать и он ставил меня к верстаку. Первый молоток – тяжёлый, с берёзовой ручкой, которая за шесть лет стёрлась до блеска. – Не спеши. Гвоздь терпит. Дерево терпит. Учись у них».

Я учился. Шесть лет у верстака, четыре – на крышах, три – на кладке. Руками – умел всё, что нужно для жизни в лесу. Голова – не всё. И с каждым днём в городе это делалось яснее.

Год в Москве. Стройка, коммуналка на окраине, матрас на полу, четверо соседей. Город – огромный, непонятный, как лес наоборот: в лесу тихо и можно заблудиться, в городе – громко, и всё равно заблудишься. Носил мешки, месил бетон, ставил опалубку. Платили мало, но хватало: еда простая, одежда – одна, развлечений – нет. Через год – взял отпуск. Вернулся помочь: крыша, забор, мостки. Две недели – и обратно на стройку. Так думал. Две недели.

Спустился с крыши. Вымыл руки в ручье. Стянул ткань с плеч, встряхнул – и снова: на волокнах, в том месте, где соприкоснулись рукава. Слабое. На грани.

Два года назад – другой вечер, другая тишина. Трое – с ружьями. Серафим – на земле. Кровь – тёмная на седой бороде. Я стоял на пороге трапезной, и руки уже держали топор, а голова ещё не решила – и тело решило за неё. Первому – сломал руку. Хруст – негромкий, сухой, как ветка. Крик – высокий, не мужской. Второму – рассёк плечо. Третий побежал.

Я стоял на крыльце, и пот катился по спине, и руки – спокойны. Зверь – спокоен. Зверь знал, что делает.

Полгода после – на каменном полу. Молитва. Пост. Ледяная вода в четыре утра – до судорог, чтобы тело вспомнило: ты не зверь. Ты – человек.

Отец Иоанн на исповеди, тихо, глядя не на меня, а сквозь: «Ты защитил слабых. Это не грех».

Я: «Я хотел убить, отче. Не защитить – убить. И мне – не было страшно. Мне было – хорошо».

Долгое молчание. Свеча оплывала, и тень его бороды двигалась по стене, как маятник.

«Тогда тебе нужно уйти. В мир. Узнать, кто ты – защитник или убийца. Здесь ты не узнаешь».

И я ушёл. Год назад. И вернулся на две недели. Починить – и обратно.

Вечерня. Колокол – маленький, ручной, брат Алексий звонил трижды, и звук уходил в лес, отражался от сосен, возвращался тише. Я встал на колени – на каменный пол церкви, привычно. Ороговевшая кожа приняла камень, как старого знакомого. Слова молитвы шли одно за другим – ровно, мерно, как удары топора. Но в паузах – там, где обычно присутствие – влезали карие глаза.