Надо позвонить ему – рассказать про землю. Спутниковый – в деревне, у старосты. Вечером.
Работал до заката. Стропилу – выправил. Подгнившую опору заменил берёзовой, сухой, прошлогодней. Подогнал – с тем удовольствием, когда доска входит в паз точно, и щель исчезает, и дождь не пройдёт. Доску за доской, гвоздь за гвоздём, и каждый – ровно, и каждый – на месте.
«Каждый гвоздь – молитва, – говорил отец Иоанн, когда мне было четырнадцать и он ставил меня к верстаку. Первый молоток – тяжёлый, с берёзовой ручкой, которая за шесть лет стёрлась до блеска. – Не спеши. Гвоздь терпит. Дерево терпит. Учись у них».
Я учился. Шесть лет у верстака, четыре – на крышах, три – на кладке. Руками – умел всё, что нужно для жизни в лесу. Голова – не всё. И с каждым днём в городе это делалось яснее.
Год в Москве. Стройка, коммуналка на окраине, матрас на полу, четверо соседей. Город – огромный, непонятный, как лес наоборот: в лесу тихо и можно заблудиться, в городе – громко, и всё равно заблудишься. Носил мешки, месил бетон, ставил опалубку. Платили мало, но хватало: еда простая, одежда – одна, развлечений – нет. Через год – взял отпуск. Вернулся помочь: крыша, забор, мостки. Две недели – и обратно на стройку. Так думал. Две недели.
Спустился с крыши. Вымыл руки в ручье. Стянул ткань с плеч, встряхнул – и снова: на волокнах, в том месте, где соприкоснулись рукава. Слабое. На грани.
Два года назад – другой вечер, другая тишина. Трое – с ружьями. Серафим – на земле. Кровь – тёмная на седой бороде. Я стоял на пороге трапезной, и руки уже держали топор, а голова ещё не решила – и тело решило за неё. Первому – сломал руку. Хруст – негромкий, сухой, как ветка. Крик – высокий, не мужской. Второму – рассёк плечо. Третий побежал.
Я стоял на крыльце, и пот катился по спине, и руки – спокойны. Зверь – спокоен. Зверь знал, что делает.
Полгода после – на каменном полу. Молитва. Пост. Ледяная вода в четыре утра – до судорог, чтобы тело вспомнило: ты не зверь. Ты – человек.
Отец Иоанн на исповеди, тихо, глядя не на меня, а сквозь: «Ты защитил слабых. Это не грех».
Я: «Я хотел убить, отче. Не защитить – убить. И мне – не было страшно. Мне было – хорошо».
Долгое молчание. Свеча оплывала, и тень его бороды двигалась по стене, как маятник.
«Тогда тебе нужно уйти. В мир. Узнать, кто ты – защитник или убийца. Здесь ты не узнаешь».
И я ушёл. Год назад. И вернулся на две недели. Починить – и обратно.
Вечерня. Колокол – маленький, ручной, брат Алексий звонил трижды, и звук уходил в лес, отражался от сосен, возвращался тише. Я встал на колени – на каменный пол церкви, привычно. Ороговевшая кожа приняла камень, как старого знакомого. Слова молитвы шли одно за другим – ровно, мерно, как удары топора. Но в паузах – там, где обычно присутствие – влезали карие глаза.






