слабо?) на зло добром и тем самым порвать цепь пытались претворить в жизнь насильно, да и теперь отрастившее не только кулаки с зажатыми в них кастетами, но и обзаведшееся бомбами и ракетами добро пляшет на истинном или воображаемом зле до тех пор, пока оно не выскользнет из-под сапожищ пляшущего, не вывернется и не окажется сверху. И вместо ушедших отсюда русских коммунистов придут русские фашисты. И начнут защищать права угнетаемых русских. С правами человека ведь произошло нечто похожее на то, что декларировала популярная в застойные годы ироническая фраза: «Мы будем бороться за мир так, что камня на камне не останется». Права одних стали защищать путем лишения прав других. Конечно, придраться к эстонцам трудно. В конце концов, люди, уезжающие в какие-нибудь Штаты готовы на все, и потерять профессию, и торговать на рынке, и быть чернорабочими, и уж само собой не иметь гражданства и права голоса. А почему не здесь? Христианского милосердия захотелось? А почему от эстонцев? И не надо, господа хорошие, приводить в пример русскую интеллигенцию, рефлексия штука редкая не только среди индивидуумов, но и среди народов, одни все ищут себя, а другие давно нашли, многим находить и не понадобились, так и родились уже себя нашедшими. Как коммунисты. Или фашисты. Потому и если придут, то либо те, либо другие, никак не интеллигенты. А эти продавщицы будут подносить им пулеметные ленты – не буквально. Но с великой охотой… Конечно, войны объявляют не народы, а политики. Но воюют народы, и нередко по доброй воле…
– А что мне делать? – спросила она Олева. – Я больше ничего не умею. Только лечить.
– Никто не доверяет мне свои раны, – сказала Елена, отложила кифару, струны которой пощипывала, извлекая протяжные, тоскливые звуки – играть она не умела, только занимала искавшие дела пальцы, и грустно поглядела на Париса. – Даже твои братья. Да и от болезней я знаю средства. Я могла б исцелить твою мать Гекубу от головной боли. Но она отказывается испробовать мои настои. Словно боится, что я ее отравлю.
Парис опустил драгоценный, золотой с рельефом, изображавшим Аполлона с музами, кубок и засмеялся.
– Я не боюсь, – сказал он. – Я готов пить твои отвары. Вместо вина.
– Но ты здоров.
– А тебе хотелось бы, чтобы я болел?
Елена безнадежно отмахнулась. Все мужчины одинаковы, подумала она, стоило ли пересекать море и мыкаться на чужбине, чтобы вместо одного царского сына иметь рядом другого, когда что царям, что их сыновьям интересны лишь охота да игрища. Хорошо еще к пастушкам на Иду не бегает, Менелай ведь и рабынями увлекался, ни одной не пропускал, наделал детей всем служанкам, иди, Елена, притворяйся, что слыхом не слыхивала о мужних подвигах.
– Чем же мне заняться? – спросила она обиженно.






