ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Джуд решает, что ломка убьёт его раньше, чем цепи на запястьях. Он лежит в чужой комнате, где деревянный потолок мерцает и перетекает в треснувший бетон, а голос из маски на комоде шепчет ему, что мон... Реквием Аделин Хамфрис Джуд решает, что ломка убьёт его раньше, чем цепи на запястьях. Он лежит в чужой комнате, где деревянный потолок мерцает и перетекает в треснувший бетон, а голос из маски на комоде шепчет ему, что монстр всегда жил под его кожей. Руки трясутся, желудок скручивает, и он бьётся головой о стену — не потому что может вырваться, а потому что боль хоть на секунду заглушает то, что он сделал с женщиной, которую любит. Он — музыкант, который забывал ноты ещё до того, как забыл, кем он был. Годами его держали на игле и на крючке: сначала шантаж, потом привычка, потом то, что осталось, когда привычка стала телом. Он хочет, чтобы Майк ушёл и спас себя, хочет, чтобы Эмма осталась наверху, в безопасности от него самого. Но больше всего он хочет, чтобы кто-то поверил, что тот, кто душил её, — не он. Маска на комоде молчит. Джуд теряет последнюю уверенность, что его можно отделить от того, что с ним сделали. Из его вен вырвали всё мягкое, и теперь даже субоксон отказывается принимать — потому что помощь означает признание, что он сломан окончательно. Майк стоит в дверях с бутылкой, которая бесполезна, пока Джуд не решит, достоин ли он облегчения. А Эмма ждёт наверху, прикасаясь к синякам на горле, которые он ей оставил. Дорогой читатель... Дорогой читатель... После вс

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Его нет, — выдавливаю я, слова разбиваются, как только покидают рот. — Его, блядь…

Я даже не могу сказать это. Не могу.

Потому что если я скажу это снова, это станет реальным. А я к этому не готов.

Я вдыхаю воздух, который обжигает до самого низа, голова падает вперёд, когда я сильнее прижимаюсь к дереву.

— Я люблю тебя, — шепчу я, голос едва слышен, проглатывается ночью. Это больно. Это больно так, как у меня нет слов. Моя грудь разрывается и выливает мою душу на грёбаный снег. Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как вернуть его.

И, блядь, что, если мы не сможем? Что, если это всё? Что, если та версия его, которую я знаю...

Воспоминание обрушивается на меня так сильно, что выбивает дыхание.

Мерцающие огни, бас вибрирует сквозь пол, громкая музыка и жара. Мы в клубе в Майами, тела повсюду, воздух густой от пота и алкоголя, люди едва одеты, кричат поверх музыки. Мы только что сошли со сцены несколько часов назад, всё ещё на волне, адреналин гудит в нас.

Джуд передо мной, ухмыляется как идиот, волосы влажные, рубашка наполовину расстёгнута, напиток плещется в руке, когда он хватает меня за плечо и притягивает к себе.

— Чувак, мы вынесли всех! — кричит он, голос едва слышен из-за музыки. — Это самые сумасшедшие люди, которых я когда-либо видел.

Я смеюсь, толкая его назад, но он не отпускает. Он просто кружится, таща меня за собой, мы оба двигаемся так, будто нам плевать, кто смотрит.

Ками где-то позади, танцует на столе, Финник пытается и не может удержать равновесие рядом с ней, все в беспорядке, все счастливы и свободны.

Хорошие дни.

Воспоминание разбивается, и холод обрушивается на меня, как жестокая океанская волна. Моя грудь сжимается, и ещё одно рыдание вырывается из меня. Я упаду, если отпущу дерево.

Я заставляю себя вдохнуть снова, но оно разбивается, когда плечи снова сотрясаются. Эмма не может видеть, как я разваливаюсь. Это уничтожит её. А она и так едва держится, особенно после того, как он пытался убить её. Я сильнее прижимаюсь лбом к дереву, глаза зажмурены, пытаясь взять себя в руки и засунуть всё это обратно туда, где ему место. Но оно не уходит. Оно просто сидит там, требуя быть прочувствованным.

Мои пальцы впиваются в кору, отчаянно пытаясь заземлиться. — Я прикрою тебя.

Даже если я сломаюсь, пытаясь.

Моя хватка на дереве наконец ослабевает. Медленно, потому что я не совсем уверен, что могу удержаться сам. Пальцы онемели, но меня это сейчас не беспокоит. Я вытираю тыльной стороной ладони лицо, размазывая слёзы, которые не хотят останавливаться, грудь всё ещё вздымается, когда я пытаюсь заставить дыхание успокоиться.

Возьми себя в руки.

У меня наконец достаточно сил, чтобы выпрямиться. Холод проник глубоко сквозь одежду, но я приветствую это.