ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Можно ли ненавидеть человека так сильно, чтобы согласиться выйти за него замуж? У меня не было выбора. Потому что мой отец уже все решил. Через две недели. Без моего согласия. Но Артур сделал предложе... Цербер Мэри Туз Можно ли ненавидеть человека так сильно, чтобы согласиться выйти за него замуж? У меня не было выбора. Потому что мой отец уже все решил. Через две недели. Без моего согласия. Но Артур сделал предложение, которого я никак не ожидала. И именно после него всё пошло совсем не по плану. Глава 1 Глава 1 Влад рассказывал историю про друга, который решил приготовить ужин на первом свидании и случайно поджёг кухню. История была средней, не такой уж и интересной. Но сам Влад — красивый. Этого, как выяснилось, иногда достаточно, чтобы девушка с красным дипломом экономфака МГУ сидела в ресторане, смеялась чуть громче нужного и делала вид, что не замечает очевидных дыр в сюжете его истории. — Он реально пытался тушить пасту шампанским, — сказал Влад и показал руками масштаб трагедии. — Представляешь? Паста, шампанское, девочка в платье за ползарплаты. В общем, сплошная романтика. — Надеюсь, он хотя бы на второе свидание ее позвал и не облажался, — сказала я. — Даа, конечно. А потом представляешь, она сама за него замуж просилась. Я фыркнула. Влад улыбнулся так, будто именно этой реакции и добивался. У него была красивая улыбка, такая тёплая, обворожительная, чуть самодовольная. Та самая, из-за которой я полгода делала вид, что его просьбы «занять деньги до завтра» — это н

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

У неё даже хватило наглости прошептать, что, может быть, утром он всё объяснит и станет не храбрым — нет, хотя бы не окончательно чужим.

Я села, прислонилась спиной к кровати и посмотрела на комнату.

Здесь ничего не изменилось. Белый шкаф, старое зеркало в бронзовой раме, полка с книгами, которые я читала в двенадцать. На подоконнике стояла керамическая кошка с отколотым ухом. Мама купила её на ярмарке и сказала, что дефектные вещи иногда самые живучие.

Смешно.

Я поднялась. Колени хрустнули так, будто мне не двадцать четыре, а все сто двадцать четыре, включая бонусные годы за дурные решения. В зеркале меня встретила женщина, которую лучше было бы не выпускать к людям без предупреждающего знака: волосы выбились из хвоста, глаза опухли, тушь размазалась до скул.

Я умылась холодной водой.

Стало не красиво. Просто менее уголовно.

В шкафу висела мамина блузка: кремовый лён, жемчужные пуговицы, тонкий запах лаванды. Я надела её не ради драмы. Просто вчерашнее платье лежало на полу чёрным комком и пахло Владом, рестораном и тем телефонным молчанием, после которого всё стало окончательно ясно.

Я надела мамину рубашку, застегнула последнюю жемчужную пуговицу у горла и вдруг подумала: так выглядят те пары в ресторанах, где у жены блузка, а у мужа костюм.

Я спустилась к завтраку не потому, что хотела есть. В этом доме отсутствие за столом тоже считалось репликой, а отец всегда умел отвечать на реплики слишком дорого. Я не стала разжигать костер еще больше.

На седьмой ступеньке лестница скрипнула. В детстве я была уверена, что под ней живёт гном. Мама поддерживала версию. Отец говорил, что это плохая подгонка доски и мастера надо было уволить.

У каждого в нашей семье была своя магия.

Из столовой пахло кофе с корицей. Мамин кофейник, конечно. Медный, с тёмной ручкой, переживший маму, ремонт, мои подростковые истерики и, вероятно, здравый смысл.

Стол был накрыт на троих.

Отец сидел во главе. Не в халате, не болезненный, не вчерашний. Голубая рубашка, закатанные рукава, ровное лицо, хороший цвет кожи. Он ел тост и выглядел как человек, который отлично выспался после того, как разрушил дочери жизнь.

Напротив него сидел Артур.

Прямая спина, тёмный костюм, чашка кофе перед ним. Он поднял глаза, когда я вошла, и тут же опустил. Не демонстративно. Скорее так, будто смотреть было небезопасно. На полсекунды его взгляд задержался у ворота блузки, у жемчужной пуговицы, и тут же скользнул в тарелку.

Меня это не тронуло.

Почти.

— Доброе утро, доченька, — сказал отец.

Я села на своё место у окна.

— Если оно доброе, я боюсь спрашивать, как выглядит злое.

Отец улыбнулся. Широко, по-домашнему. В его мире сарказм дочери был не сопротивлением, а милой привычкой, которую можно переждать.

— Будешь кофе?

— Спасибо, я сама.

Я налила себе чёрный кофе.