У неё даже хватило наглости прошептать, что, может быть, утром он всё объяснит и станет не храбрым — нет, хотя бы не окончательно чужим.
Я села, прислонилась спиной к кровати и посмотрела на комнату.
Здесь ничего не изменилось. Белый шкаф, старое зеркало в бронзовой раме, полка с книгами, которые я читала в двенадцать. На подоконнике стояла керамическая кошка с отколотым ухом. Мама купила её на ярмарке и сказала, что дефектные вещи иногда самые живучие.
Смешно.
Я поднялась. Колени хрустнули так, будто мне не двадцать четыре, а все сто двадцать четыре, включая бонусные годы за дурные решения. В зеркале меня встретила женщина, которую лучше было бы не выпускать к людям без предупреждающего знака: волосы выбились из хвоста, глаза опухли, тушь размазалась до скул.
Я умылась холодной водой.
Стало не красиво. Просто менее уголовно.
В шкафу висела мамина блузка: кремовый лён, жемчужные пуговицы, тонкий запах лаванды. Я надела её не ради драмы. Просто вчерашнее платье лежало на полу чёрным комком и пахло Владом, рестораном и тем телефонным молчанием, после которого всё стало окончательно ясно.
Я надела мамину рубашку, застегнула последнюю жемчужную пуговицу у горла и вдруг подумала: так выглядят те пары в ресторанах, где у жены блузка, а у мужа костюм.
Я спустилась к завтраку не потому, что хотела есть. В этом доме отсутствие за столом тоже считалось репликой, а отец всегда умел отвечать на реплики слишком дорого. Я не стала разжигать костер еще больше.
На седьмой ступеньке лестница скрипнула. В детстве я была уверена, что под ней живёт гном. Мама поддерживала версию. Отец говорил, что это плохая подгонка доски и мастера надо было уволить.
У каждого в нашей семье была своя магия.
Из столовой пахло кофе с корицей. Мамин кофейник, конечно. Медный, с тёмной ручкой, переживший маму, ремонт, мои подростковые истерики и, вероятно, здравый смысл.
Стол был накрыт на троих.
Отец сидел во главе. Не в халате, не болезненный, не вчерашний. Голубая рубашка, закатанные рукава, ровное лицо, хороший цвет кожи. Он ел тост и выглядел как человек, который отлично выспался после того, как разрушил дочери жизнь.
Напротив него сидел Артур.
Прямая спина, тёмный костюм, чашка кофе перед ним. Он поднял глаза, когда я вошла, и тут же опустил. Не демонстративно. Скорее так, будто смотреть было небезопасно. На полсекунды его взгляд задержался у ворота блузки, у жемчужной пуговицы, и тут же скользнул в тарелку.
Меня это не тронуло.
Почти.
— Доброе утро, доченька, — сказал отец.
Я села на своё место у окна.
— Если оно доброе, я боюсь спрашивать, как выглядит злое.
Отец улыбнулся. Широко, по-домашнему. В его мире сарказм дочери был не сопротивлением, а милой привычкой, которую можно переждать.
— Будешь кофе?
— Спасибо, я сама.
Я налила себе чёрный кофе.






