Катя, трясясь от страха, ставила перед Щукиным тарелку с мутным перловым супом.
– Аккуратнее, косорукая! – прикрикнул он на неё. Тарелка в руках Кильки дрогнула, суп качнулся и пальцы девочки обмакнула неприятная горячая жижа.
– Ты чего творишь, килька дохлая?! – заорал Щука, вскакивая с места.
Удар был коротким и тяжёлым. Его кулак скользнул по лицу и впечатался Кате в плечо, отбросив её назад. Тарелка вылетела у девочки из рук и глухо разбилась вдребезги, расплескав серую жидкость по затоптанному полу. Катя заплакала – тонко, по-щенячьи, вытирая рукавом разбитые в кровь губы. Виктория замерла с подносом в руках, глядя, как Катя, всхлипывая и размазывая грязь по лицу, пытается собрать осколки от тарелки. Вокруг галдели дети, кто-то тыкал пальцем в сторону Кильки, кто-то свистел. Щука, довольно потирая костяшки, уже уселся на свое место, ожидая новой порции баланды. Кто-то из мальчишек пододвинул ему свой кусок хлеба, и он жадно впился в него зубами. Вика, шедшая с подносом замерла и перевела взгляд на Капкана. Он сидел неподвижно, откинувшись на спинку стула. Брызги серого супа попали ему на щеку и на выцветшую рубашку. Он медленно, с какой-то ленивой грацией, провёл ладонью по лицу, стирая влагу, и усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой, но в глазах мелькнуло что-то непонятное и острое.
– Эй, полегче! Горячо же! – бросил он, ни к кому не обращаясь.
А потом посмотрел на Вику. Во взгляде его не было злобы. Была та самая странная, горькая насмешка, которую так не любила Вика. Он как будто говорил глазами: «Смотри, вот она, наша жизнь. Ничего не меняется. Мы здесь лишь для того, чтобы терпеть». И хотя она ждала, что он сейчас встанет, схватит Щуку за шиворот и хорошенько встряхнёт, а потом заставит извиниться перед Катей, этого не произошло. Капкан промолчал. Не заступился. Ни словом не обмолвился.
И тогда в Вике что-то оборвалось. Она в одно мгновение превратилась в Волчицу, готовую рвать зубами каждого, кто посмеет приблизиться к ней. Раньше она старалась быть незаметной, тихой девочкой, которая готова слиться со стенами, чтобы её не трогали. Но не сейчас. Обида за Катю, за эту несчастную, вечно дрожащую девчонку, полоснула её по сердцу острее ножа. Она подошла и поставила свой поднос с тарелками на стол перед Щукой, взяла одну из них, полную горячего жидкого супа, и опрокинула её содержимое прямо над его головой. Мутная жижа потекла по его волосам, залила плечи, просочилась за шиворот.
Все произошло так быстро, что он не успел ничего понять.
– Ой, простите! – пискнула она неестественно тонким голосом, изображая испуг. – Я такая неловкая! Оступилась, наверное.
На секунду в столовой воцарилась тишина, оглушительная, ватная. Щука взревел, как раненый зверь, вскакивая, но в этот момент Вика развернулась.






