Эта нежность была ловушкой, самой коварной из всех возможных.
— Если родится дочь, — он чуть сильнее прижал меня к себе, почти до боли, — назовем её Тасей. Тасенька. Красиво звучит, правда? Моя маленькая Тася Картамазова. Я ей весь мир к ногам положу. Никто пикнуть в её сторону не посмеет.
На душе стало тепло от его объятий, физическая близость брала своё, но этот холодный страх перед будущим, где я навсегда, кандалами связана с ним, никуда не исчез.
Ночь прошла в непривычной, почти звенящей тишине, которую лишь изредка нарушал скрип половиц в коридоре. Папа за ночь вставал раза три «попить водички», на самом деле — проверить, не пустует ли диван в зале, на котором уложили Артёма. Артём всё понимал, поэтому даже не пытался прокрасться в мою комнату, хотя я всю ночь лежала без сна, прислушиваясь к звукам за дверью. Его присутствие ощущалось во всем доме: тяжелая, плотная энергия, которая странным образом убаюкивала и пугала одновременно. Казалось, сам воздух в доме стал гуще.
Я проснулась рано, когда серое январское утро только начало просачиваться сквозь морозные узоры на окнах. В доме было прохладно — за ночь печь остыла. Я натянула теплый свитер крупной вязки и мягкие домашние штаны, стараясь не шуметь. Родители еще спали, их мерное дыхание доносилось из спальни, создавая иллюзию былого покоя.
Когда я зашла на кухню, Артём уже был там. Он уже успел сходить в сарай за углем и дровами. Сейчас он стоял на коленях перед открытой дверцей печи, сосредоточенно разжигая огонь. В тусклом свете его профиль казался высеченным из камня — хищный, резкий, красивый той пугающей красотой, которая сулит только беды. Блики от первых искр играли на его руках.
— Доброе утро, — прошептала я, подходя к плите.
— Доброе, малая, — он обернулся, и его взгляд мгновенно потеплел, теряя ту жесткость, с которой он смотрел на пламя. — Иди сюда. Замерзла?
Я подошла, движимая каким-то внутренним магнитом, и он тут же обхватил мои колени руками, притягивая к себе, пока он всё еще сидел на корточках. Я запустила пальцы в его жесткие волосы, чувствуя, как от него пахнет морозом, дымом и чем-то родным, мужским.
Мы молчали, пока в печи весело не затрещали дрова, пожирая сухую растопку. Огонь разгорался, наполняя кухню живым теплом и отбрасывая длинные тени на стены.
Я начала возиться у стола, пытаясь занять руки: нарезала хлеб, ставила чайник, доставала масло. Артём встал позади, обнимая меня за талию и прижимаясь всем телом к моей спине. Его руки — большие, мозолистые, привыкшие к силе и боли — сейчас были невероятно нежными. Он уткнулся носом в мою шею, вдыхая запах волос, и я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно надламывается.
— Знаешь, как я соскучился? — прохрипел он мне в самое ухо. — Эти две недели без тебя… как в камере-одиночке.






