Он больше не слушал папу, который как раз объяснял тонкости настройки карбюратора. Он смотрел на меня — остро, подозрительно, будто пытался прочитать мои мысли через зрачки, проникнуть в самую глубину моего страха. В его взгляде промелькнула странная тень, которую я не смогла расшифровать — то ли тревога, то ли какое-то новое, еще более опасное знание.
Вечером, когда родители ушли в спальню, а метель за окном окончательно отрезала нас от мира, заметая дороги и скрывая очертания домов, мы остались в зале. Артём сидел на диване, вытянув свои длинные ноги и молча наблюдал, как я пытаюсь аккуратно сложить плед, лишь бы не смотреть ему в лицо.
— Иди сюда, — не приказал, а скорее попросил он, похлопав по месту рядом с собой. В его голосе не было привычной стали, только странная хрипотца.
Я медленно подошла и села на самый край, готовая в любой момент вскочить. Он тут же обхватил меня за плечи, бесцеремонно притягивая к своему боку, и заставил положить голову ему на плечо.
— Ты чего за столом едва в обморок не грохнулась? — спросил он тихо, и я почувствовала, как его рука напряглась на моем плече. — Малая, ты мне только не ври. Ты знаешь, я ложь за версту чую. Залетела?
Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле. Я подняла на него глаза и медленно покачала головой, чувствуя, как внутри разливается какая-то горькая, всепоглощающая усталость.
— Нет, Артём. В декабре были месячные. Просто… — я запнулась, подбирая слова, чтобы не сорваться на плач. — Просто я очень устала. Нервы, учеба, всё это… организм дает сбои. Ты ведь сам знаешь, какой у нас был месяц. Не переживай, я не беременна. Тебе не придется менять свои планы.
Артём ничего не ответил, но я почувствовала, как его хватка стала мягче, почти бережной. Он обнял меня обеими руками, утыкаясь носом в мои волосы, и я услышала его глубокий вздох. Мы долго сидели в тишине, нарушаемой только воем ветра в трубе и потрескиванием догорающих поленьев. В какой-то момент мне показалось, что он улетел куда-то очень далеко в своих мыслях, туда, куда мне доступа нет.
— А знаешь, — вдруг прошептал он, и его голос звучал так непривычно мечтательно, что я вздрогнула. — Я иногда представляю… Если у нас реально будет ребенок. Не сейчас, позже, когда всё утрясется. Хочу дочку. Маленькую такую, в тебя — чтобы глаза твои были, такие же ясные и упрямые, и волосы кудрявые. Но чтобы характер был мой. Чтобы никому в обиду себя не давала, чтобы зубы умела показать, если надо. Чтобы никто её не посмел обидеть, как… — он замолчал, не договорив.
Я замерла, боясь пошевелить даже пальцем. Артём Картамазов, человек-ураган, человек, который привык брать всё силой, говорил о детях с такой нежностью, которая пугала меня сильнее его самого яростного гнева.






