Снег на лавках был чистым, искристым, белым до боли в глазах — не чета нашему, районному, который к вечеру превращается в серую кашу, перемешанную с мазутом, бычками и собачьим дерьмом. Я шел рядом с Лерой, и каждое случайное касание её плеча об моё прошибало таким током, что пальцы в карманах непроизвольно сжимались в кулаки. Она была в новой куртке, которую я ей купил — светлая, тонкая, она казалась здесь единственным настоящим существом. Хрупкая, как первый подснежник, который каким-то чудом пробился на выжженном пепелище моей жизни.
— Красиво тут, Артём, — тихо сказала она, глядя на замерзший пруд. Ветер гонял по льду мелкую поземку, рисуя причудливые узоры.
Я остановился и мягко, стараясь не напугать, потянул её на себя. Лера не отшатнулась. Не сжалась в комок, ожидая удара или окрика. И это, сука, была моя самая большая победа за все эти ебаные годы. Я заглянул в её глаза — огромные, глубокие. В них страх наконец-то начал выгорать, уступая место чему-то другому, спокойному и теплому. Неужели она начала мне доверять? Или просто устала бороться с моим бешенством?
— Лера, послушай меня сюда, — я взял её лицо в свои ладони. Кожа у неё была прохладной и такой нежной, что мне казалось — мои мозолистые пальцы сейчас оставят на ней синяки. — Я... я хреново умею говорить красиво. Ты это знаешь. Моя школа — это подворотни и карты, а не стихи. Но я должен сказать. Я люблю тебя. Реально, блядь, люблю, малая. Пиздец как. До боли где-то там, под ребрами, понимаешь?
Она замерла, широко раскрыв глаза. Я видел, как у неё дрогнули ресницы, на которых застыли крошечные снежинки. Она молчала, и это молчание било по моим нервам сильнее, чем проигрыш в сто штук.
— Я знаю, что я ревнивый урод, — продолжил я, стараясь, чтобы голос не сорвался в мой привычный рык. — Когда я увидел те сообщения от Маркина... сука, внутри всё просто взорвалось. Я понимал головой, что ты ничего не сделала, что ты просто помогала его сестре, но мозг как будто вышибло наглухо. Пелена перед глазами — и всё, хочется просто рвать и метать любого, кто к тебе прикоснется хоть словом, хоть взглядом. За ту песню у костра... прости меня. Я перегнул. Сильно, блядь, перегнул. Просто когда я злюсь, я превращаюсь в того зверя, которого ты боишься. И мне самому от этого тошно, Лера.
Я прижался своим лбом к её, вдыхая запах её кожи — мороз, чистота и какие-то легкие цветочные духи, от которых у меня кружилась голова.
— Я буду стараться, малая. Ради тебя. Буду держать этого зверя на коротком поводке. Буду сдержанным, клянусь. Я хочу, чтобы ты меня не боялась. Хочу, чтобы ты была со мной не потому, что я тебя запер в этой золотой клетке и расставил охрану, а потому, что тебе здесь место. Рядом со мной. Навсегда.
Лера долго молчала.






