Внутри всё выгорело дотла, оставив лишь серый пепел и дикую, разрывающую внутренности тошноту от осознания собственной слепоты.
Дорога назад в город прошла в гробовом, удушающем молчании, которое прерывал только ровный, монотонный гул мотора. Я смотрела в окно на пролетающие мимо серые деревья, и мне казалось, что я смотрю на хронику собственных похорон. Мир стал черно-белым.
— Лера, послушай меня внимательно, — Кирилл заговорил, когда мы уже въехали в жилые кварталы. Его голос был жестким, лишенным прежней мягкости и надежды. — Ты должна написать заявление. Он — маньяк, Лера, социопат без тени совести. Он удерживал Ингу, он насиловал тебя, он шантажировал тебя, он разрушил вашу жизнь ради своей прихоти. Его место за решеткой, в самой глубокой камере, куда не проникает свет. Он опасен для общества и, прежде всего, для тебя. Если ты вернешься — он тебя уничтожит, как только поймет, что ты всё знаешь.
— Нет… — я медленно покачала головой, чувствуя, как по щекам снова текут горькие, холодные слезы. Мои руки машинально сжались на животе. — Нет, Кирилл. Я не буду ничего писать. Я не пойду в милицию.
— Ты с ума сошла?! У тебя помутнение рассудка?! — он резко, со свистом тормозов ударил по педалям у обочины. — Ты видела Ингу? Ты видела, во что этот зверь её превратил за несколько месяцев? Она же почти труп! Ты хочешь быть следующей?
— Он меня не тронет, — прошептала я, глядя в одну точку перед собой. — Ты не понимаешь. Он обещал мне… Он любит меня по-своему, страшно, больно, но любит. Он больше так не будет. Он изменился, я чувствовала это в каждом его движении в последние дни. Это было в прошлом, Кирилл. Это была его ошибка…
Я сама не верила в ту чушь, которую произносила, но отрицание было моим единственным способом не сойти с ума и не разорвать себе грудную клетку прямо сейчас. Я любила его — это была моя неизлечимая болезнь, мой порок, моя личная Голгофа. Я верила — хотела верить — что для меня он сделает исключение, что его звериная натура остановится перед порогом нашего общего дома, где должна была родиться Тася.
— Он не посмеет обидеть меня, — повторила я, глядя Кириллу прямо в глаза. В моем взгляде была пустота. — Только не меня.
Кирилл посмотрел на меня с такой невыносимой, жгучей жалостью, что мне захотелось закричать от боли. Он видел перед собой не ту гордую Леру Острожскую, которую знал, а сломленного, раздавленного человека, который в бреду цепляется за окровавленную руку своего палача.
— Хорошо, Лера, — он тяжело вздохнул и обессиленно откинулся на спинку сиденья. — Шок — это понятно. Мозг отказывается принимать такое. Я дам тебе время подумать. Пару дней. Просто осознай всё, что ты сегодня увидела. Я свяжусь с тобой позже. Но помни: пока Картамазов на свободе, безопасности для тебя не существует.






