ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Артём Картамазов — неформальный властелин окраины, где сила решает всё, а завтрашнего дня не существует. Его жизнь — сплошная рутина дешёвого алкоголя, карт и бессмысленной жестокости, от которой он с... Одержимость Лилия Артём Картамазов — неформальный властелин окраины, где сила решает всё, а завтрашнего дня не существует. Его жизнь — сплошная рутина дешёвого алкоголя, карт и бессмысленной жестокости, от которой он с... Глава 1 Артём Игоревич Картамазов Возраст: 23 года. Занятие и влияние: Неформальный лидер одной из уличных группировок, «решала» в своем районе. Не учится и не работает официально, живя по законам силы и понятий. Его «бизнес» — это мелкое крышевание и перепродажа запчастей, но его главная амбиция — тотальный контроль над всем, что он считает своим. В квартире Валета дым стоял такой плотной пеленой, что глаза начинало резать уже через пять минут пребывания внутри. Смесь дешевого табака, перегара и тяжелого запаха немытых тел — привычный коктейль наших вечеров, к которому привыкаешь так же, как к шуму машин за окном. Музыка из старых колонок, когда-то выкраденных из ДК, не просто играла — она била по почкам, заставляя дешевый пластик и надбитые стаканы на щербатом столе мелко вибрировать. Я откинулся на спинку облезлого кресла, чувствуя, как пружина впивается под лопатку. Пальцы лениво, почти механически, тасовали засаленную колоду карт. Костяшки на правой руке, разбитые в хлам во время вчерашней стычки у гаражей, саднили при каждом движении, но эта боль была

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Откуда бы она там взялась в этих ебенях, если бы адрес не знала?

— Завали ебало! — я вскочил, и рука сама, на инстинктах, вылетела вперед.

Кулак с сочным хрустом встретился с уже сломанным носом Миши. Он отлетел вместе со стулом, заливая пол кровью.

— Еще раз рот откроешь в сторону моей бабы — я тебе язык лично вырву и заставлю сожрать. Понял меня, урод? Она в больнице была!

Я вышел из отделения, и меня начало колотить так, как не колотило никогда в жизни. С одной стороны — я был готов божиться, что Лера не могла так нагло, так виртуозно врать мне в глаза, рыдая на моем плече. Не могла она играть «сломленную горем мать», будучи при этом стукачкой. С другой — ебаный пазл начал складываться с такой пугающей точностью, что мне стало тошно. Её вчерашнее состояние... я, как последний лох, списал это на несостоявшуюся беременность, а она могла просто увидеть сестру в невменяемом состоянии. Страх, ревность и дикая, черная, как мазут, злость перемешались в груди.

Я должен был знать правду. Я не хотел, чтобы она знала про Ингу — я ведь, сука, реально её защищал! От Инги сейчас одни проблемы, она бы потянула Леру на дно, в это болото из наркоты и уголовки. Я хотел как лучше!

Я сорвался с места, прыгнул в машину и погнал в тот самый район, где была хата. Мы всегда ставили скрытые камеры на своих «точках» — обычные «глазки», замаскированные под строительный мусор или вмонтированные в дверные косяки. Это была наша страховка: знать, кто терся у дверей, не крысит ли кто из своих, или не пасут ли объект легавые. Такие «точки контроля» были разбросаны по всем нашим объектам — параноидальная система безопасности Александровича, мать её, и иногда она работала против нас.

Я зашел в соседний заброшенный гаражный бокс, где в потайном сейфе стоял сервак, пишущий сигнал с камер в подъезде и на улице. Дрожащими пальцами, путаясь в цифрах, я вбил код. Отмотал запись на вчерашнее утро.

Экран мигнул, пошли помехи, а потом картинка прояснилась. Вот подъезжает серая иномарка. Из неё выходит этот холеный выродок Кирилл, а следом за ним... Лера. Моя Лера. Она стоит там, в своем светлом пальто, прижимает руки к лицу. Плечи вздрагивают. А потом этот ублюдок Маркин притягивает её к себе, обнимает так по-хозяйски, а она... она не отталкивает. Она утыкается ему в грудь, ища защиты. У него, сука! Не у меня!

Я смотрел это видео раз десять. Внутри всё выгорало, превращаясь в мертвую, выжженную пустыню. Каждое её движение на экране было как удар молотом по моим зубам. Она была там. Она видела, как Ингу пакуют. И она пришла домой, и позволила мне гладить её ноги, и врала мне про врачей, про анализы, про «пустоту», пока я, как последний дебил, заглядывал ей в рот и готов был мир к её ногам бросить.

Она сдала моих пацанов. Она сдала меня.