ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Артём Картамазов — неформальный властелин окраины, где сила решает всё, а завтрашнего дня не существует. Его жизнь — сплошная рутина дешёвого алкоголя, карт и бессмысленной жестокости, от которой он с... Одержимость Лилия Артём Картамазов — неформальный властелин окраины, где сила решает всё, а завтрашнего дня не существует. Его жизнь — сплошная рутина дешёвого алкоголя, карт и бессмысленной жестокости, от которой он с... Глава 1 Артём Игоревич Картамазов Возраст: 23 года. Занятие и влияние: Неформальный лидер одной из уличных группировок, «решала» в своем районе. Не учится и не работает официально, живя по законам силы и понятий. Его «бизнес» — это мелкое крышевание и перепродажа запчастей, но его главная амбиция — тотальный контроль над всем, что он считает своим. В квартире Валета дым стоял такой плотной пеленой, что глаза начинало резать уже через пять минут пребывания внутри. Смесь дешевого табака, перегара и тяжелого запаха немытых тел — привычный коктейль наших вечеров, к которому привыкаешь так же, как к шуму машин за окном. Музыка из старых колонок, когда-то выкраденных из ДК, не просто играла — она била по почкам, заставляя дешевый пластик и надбитые стаканы на щербатом столе мелко вибрировать. Я откинулся на спинку облезлого кресла, чувствуя, как пружина впивается под лопатку. Пальцы лениво, почти механически, тасовали засаленную колоду карт. Костяшки на правой руке, разбитые в хлам во время вчерашней стычки у гаражей, саднили при каждом движении, но эта боль была

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Медпункт, три недели лихорадки, когда я бредил и звал Леру, и длинный, безобразный шрам на левом боку — мой новый знак отличия. Но после той ночи вопросы отпали. Теперь в отряде меня зовут Хребет. Потому что не согнули. Потому что переломал тех, кто пытался. Сокамерники теперь обходят меня стороной, а когда я иду по локалке, разговоры стихают. Это не любовь и не преданность — это чистый, дистиллированный страх. То единственное, на чем держится этот перевернутый, ублюдочный мир.

Сейчас декабрь. За окном с толстыми ржавыми решетками воет метель — такая же злая и беспощадная, как в тот день, когда я всё просрал. Я лежу на своей жесткой шконке, закинув руки за голову, и смотрю в серый, облупившийся потолок.

Лера уже родила. По моим подсчетам — в августе или сентябре.

Я душой чувствую, я знаю, что это дочка. Моя Тася. Тасенька. Моя маленькая девочка, которая никогда не должна была узнать, какой её отец урод. Когда в бараке затихает храп, я почти слышу её плач. Или это просто ветер воет в щелях барака, издеваясь надо мной?

От одной мысли о ней в груди разливается такое густое, жгучее тепло, что оно на мгновение перекрывает ноющую боль от шрама. Это тепло — мой единственный бензин. Моя единственная причина не вскрыться в этом аду. Оно дает силы не подохнуть, не ссучиться, не превратиться в бездушное животное.

Восемь лет... Блядь, восемь лет. Это же целая жизнь. Но я не собираюсь сидеть их все. Я найду выход. УДО, побег, подкуп, связи Александровича — мне плевать на средства и мораль. Я выйду отсюда другим человеком. Еще более опасным, потому что теперь мне есть ради кого жить. И ради кого уничтожать.

Я засыпаю и просыпаюсь только с одной мыслью, которая стала моей мантрой, моей молитвой: я найду своих девочек. Я найду Леру, даже если она сменила имя, перекрасила волосы и зарылась под землю на другом конце света. Я посмотрю в глаза своей дочери. И тогда мы закончим наш разговор.

Я закрываю глаза, и перед внутренним взором снова всплывает тот проклятый день. Мой день рождения. Двадцать четыре года, которые я встретил как последний подонок.

Там, на даче, я был пьян в хлам. Смесь дешевой водки, адреналина и этой жгучей, ядовитой ревности к Маркину превратила мою кровь в чистую кислоту. Я видел их на видео. Видел, как этот холеный щенок обнимал мою Леру. В ту секунду во мне сдохло всё человеческое. Я хотел выжечь в ней всё живое, хотел сделать ей так же больно, как было мне, когда я понял, что она мне врала. Каждая её улыбка, каждый вздох — всё казалось мне фальшью, за которой она прятала свою ненависть ко мне.

Я ведь знал, что она за дверью. Знал, сука, что мешок на голове не мешает ей слышать каждое моё слово. И я намеренно повышал голос, цедил этот яд про «мясо» и про то, что она «дырка как все».