Медпункт, три недели лихорадки, когда я бредил и звал Леру, и длинный, безобразный шрам на левом боку — мой новый знак отличия. Но после той ночи вопросы отпали. Теперь в отряде меня зовут Хребет. Потому что не согнули. Потому что переломал тех, кто пытался. Сокамерники теперь обходят меня стороной, а когда я иду по локалке, разговоры стихают. Это не любовь и не преданность — это чистый, дистиллированный страх. То единственное, на чем держится этот перевернутый, ублюдочный мир.
Сейчас декабрь. За окном с толстыми ржавыми решетками воет метель — такая же злая и беспощадная, как в тот день, когда я всё просрал. Я лежу на своей жесткой шконке, закинув руки за голову, и смотрю в серый, облупившийся потолок.
Лера уже родила. По моим подсчетам — в августе или сентябре.
Я душой чувствую, я знаю, что это дочка. Моя Тася. Тасенька. Моя маленькая девочка, которая никогда не должна была узнать, какой её отец урод. Когда в бараке затихает храп, я почти слышу её плач. Или это просто ветер воет в щелях барака, издеваясь надо мной?
От одной мысли о ней в груди разливается такое густое, жгучее тепло, что оно на мгновение перекрывает ноющую боль от шрама. Это тепло — мой единственный бензин. Моя единственная причина не вскрыться в этом аду. Оно дает силы не подохнуть, не ссучиться, не превратиться в бездушное животное.
Восемь лет... Блядь, восемь лет. Это же целая жизнь. Но я не собираюсь сидеть их все. Я найду выход. УДО, побег, подкуп, связи Александровича — мне плевать на средства и мораль. Я выйду отсюда другим человеком. Еще более опасным, потому что теперь мне есть ради кого жить. И ради кого уничтожать.
Я засыпаю и просыпаюсь только с одной мыслью, которая стала моей мантрой, моей молитвой: я найду своих девочек. Я найду Леру, даже если она сменила имя, перекрасила волосы и зарылась под землю на другом конце света. Я посмотрю в глаза своей дочери. И тогда мы закончим наш разговор.
Я закрываю глаза, и перед внутренним взором снова всплывает тот проклятый день. Мой день рождения. Двадцать четыре года, которые я встретил как последний подонок.
Там, на даче, я был пьян в хлам. Смесь дешевой водки, адреналина и этой жгучей, ядовитой ревности к Маркину превратила мою кровь в чистую кислоту. Я видел их на видео. Видел, как этот холеный щенок обнимал мою Леру. В ту секунду во мне сдохло всё человеческое. Я хотел выжечь в ней всё живое, хотел сделать ей так же больно, как было мне, когда я понял, что она мне врала. Каждая её улыбка, каждый вздох — всё казалось мне фальшью, за которой она прятала свою ненависть ко мне.
Я ведь знал, что она за дверью. Знал, сука, что мешок на голове не мешает ей слышать каждое моё слово. И я намеренно повышал голос, цедил этот яд про «мясо» и про то, что она «дырка как все».






