Там было разочарование, настолько глубокое, что оно ощущалось физически, как удар под дых. И мой оскал — я скалился как придурок, когда конвой ломал мне руки за спиной. Я тогда еще строил из себя героя. Думал: «Я — Картамаз, я тут всё порешаю».
Хрена с два я там порешал.
Здесь плевать, кем ты был «там». Здесь твои сраные золотые цепи и связи с администрацией города стоят меньше, чем кусок мыла или чистая портянка. В этом бетонном мешке иерархия выстроена на первобытных инстинктах. Ты либо «мужик», который вкалывает на промке и не отсвечивает, надеясь дожить до УДО, либо «блатной», который держит масть и живет по понятиям, либо «черт» и «обиженный», чья участь — вылизывать параши и подставлять зад за лишнюю пайку или сраную сигарету. Статус здесь — это не понт, это грёбаный вопрос того, проснешься ли ты завтра с целым горлом или с заточкой в печени.
Первые месяцы превратились в одно сплошное кровавое месиво. Местная «элита», эти прожженные урки, у которых вместо совести — татуировки, решили проверить городскую «шестерку» Боксёра на прочность. Они видели во мне холеного мажора, который сломается после первого же удара сапогом по ребрам, который начнет ныть и просить пощады. Пытались загнать под шконку, сделать из меня «шныря», чтобы я стирал их вонючие, пропотевшие носки и выносил парашу.
Не вышло, суки. Я грызся как бешеный пес, у которого отобрали последнюю надежду на жизнь. Я дрался везде: в липкой столовой, где воняло тухлятиной, в пыльной промзоне среди лязгающих станков, в душном, переполненном бараке. Меня ломали, били толпой, втаптывали в грязь, но я вставал. Снова и снова. Моя злость была сильнее их боли. Я стал завсегдатаем в «киче» — карцере, где стены плачут сыростью, а от холода зубы начинают чечетку. В медпункте мне зашивали разбитую голову без анестезии, и я смотрел в глаза врачу, не моргая, пока игла протыкала кожу, чувствуя, как внутри меня кристаллизуется что-то холодное и острое.
Переломный момент наступил три месяца назад. Ночью, когда барак спал тяжелым, храпящим сном, ко мне подобрались двое. Они не собирались меня просто поучить — они шли убивать. Хотели прирезать меня как свинью на бойне, пока я в отключке, чтобы навсегда закрыть тему моего строптивого характера.
Я проснулся от шороха. Инстинкт зверя, выработанный годами хождения по краю, сработал быстрее сознания. Заточка вошла в бок, обжигая внутренности ледяным, ядовитым холодом. Я не закричал. Боль превратилась в чистый, концентрированный адреналин. Я просто перехватил руку одного из них и ломал кости, пока не услышал этот чертов хруст, от которого у любого нормального человека вывернуло бы желудок. Второго я бил головой об бетонный пол с такой методичностью, будто забивал сваи, пока тот не перестал дергаться.
Я выжил.






