Увидел саму Леру, испуганную, прижимающую к себе наш маленький сверток. Я представил, как эти звери приходят за ними из-за того, что я, великий Картамаз, просто сдался.
Ярость — чистая, первобытная, концентрированная ненависть — вспыхнула в груди, выжигая усталость и боль.
— Не сегодня, тварь, — прохрипел я, выплевывая сгусток крови на бетон.
Я ушел от удара в последнюю секунду. Перехватил его голень, вложив в этот рывок всю ненависть к этому месту, к Александровичу и к самому себе. Хруст кости противника прозвучал слаще любой музыки. Я поднялся, не чувствуя разбитого лица. Каждый мой удар теперь был за Тасю. За каждый её вздох. За каждую слезу Леры. За то, что я не смог быть рядом.
Я выигрывал, вырывая победу из самой глотки смерти. С трудом, на голых инстинктах, оставляя на бетонном полу арены куски собственной кожи. После боя меня, окровавленного и едва живого, кидали в холодный карцер, но я улыбался сквозь разбитые губы.
Пусть Александрович рубит на мне деньги. Пусть считает меня своим рабом. Он совершил одну ошибку — он дал мне цель. Он не знает главного: каждый бой делает меня сильнее. Каждая победа приближает меня к моменту, когда я вырвусь из этой клетки.
Я отработаю этот долг. Кровью, костями, вырванными зубами — чем угодно. Но мои девочки будут жить. И когда я выйду, я сожгу этот мир дотла, если это потребуется, чтобы вернуть их.
Я Хребет. И я не сломаюсь.
После боя в камере пахнет железом и дешевым антисептиком. Боль в ребрах такая, что каждый вдох кажется маленьким подвигом. Но эта боль — она настоящая. Она напоминает, что я еще жив, что я еще здесь.
Я смотрю на свои руки. Сбитые костяшки, запекшаяся кровь под ногтями. Этими руками я обнимал Леру. Этими же руками я едва не разрушил всё. Парадокс моей гребаной жизни.
Здесь, в темноте, я наконец-то честен с собой. Я ведь никогда не умел любить по-человечески. Для меня любовь была собственничеством, контролем, клеткой — такой же, в какой я сижу сейчас. Я хотел, чтобы она принадлежала мне целиком, без остатка, забыв о своей жизни до меня. И я получил результат — я остался один в бетонной коробке, а она бежала от меня, как от чумы.
Но Тася... Она — мой шанс на искупление. Если бог или кто там заведует этим цирком, даст мне увидеть её хотя бы один раз, я клянусь — я стану для них стеной.
Александрович думает, что он держит меня за яйца. Он думает, что угроза семье — это поводок. Но он ошибается. Угроза семье — это детонатор. Он разбудил во мне что-то такое, что уже нельзя будет усыпить обещаниями денег или свободы.
Я закрываю глаза, погружаясь в тяжелый, беспокойный сон. Мне снова снится та дача. Но на этот раз я не кричу. Я захожу в комнату, снимаю с неё мешок и просто обнимаю. И она не плачет. Она улыбается.
Проснись, Картамазов. Здесь нет улыбок.






