ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Артём Картамазов — неформальный властелин окраины, где сила решает всё, а завтрашнего дня не существует. Его жизнь — сплошная рутина дешёвого алкоголя, карт и бессмысленной жестокости, от которой он с... Одержимость Лилия Артём Картамазов — неформальный властелин окраины, где сила решает всё, а завтрашнего дня не существует. Его жизнь — сплошная рутина дешёвого алкоголя, карт и бессмысленной жестокости, от которой он с... Глава 1 Артём Игоревич Картамазов Возраст: 23 года. Занятие и влияние: Неформальный лидер одной из уличных группировок, «решала» в своем районе. Не учится и не работает официально, живя по законам силы и понятий. Его «бизнес» — это мелкое крышевание и перепродажа запчастей, но его главная амбиция — тотальный контроль над всем, что он считает своим. В квартире Валета дым стоял такой плотной пеленой, что глаза начинало резать уже через пять минут пребывания внутри. Смесь дешевого табака, перегара и тяжелого запаха немытых тел — привычный коктейль наших вечеров, к которому привыкаешь так же, как к шуму машин за окном. Музыка из старых колонок, когда-то выкраденных из ДК, не просто играла — она била по почкам, заставляя дешевый пластик и надбитые стаканы на щербатом столе мелко вибрировать. Я откинулся на спинку облезлого кресла, чувствуя, как пружина впивается под лопатку. Пальцы лениво, почти механически, тасовали засаленную колоду карт. Костяшки на правой руке, разбитые в хлам во время вчерашней стычки у гаражей, саднили при каждом движении, но эта боль была

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Увидел саму Леру, испуганную, прижимающую к себе наш маленький сверток. Я представил, как эти звери приходят за ними из-за того, что я, великий Картамаз, просто сдался.

Ярость — чистая, первобытная, концентрированная ненависть — вспыхнула в груди, выжигая усталость и боль.

— Не сегодня, тварь, — прохрипел я, выплевывая сгусток крови на бетон.

Я ушел от удара в последнюю секунду. Перехватил его голень, вложив в этот рывок всю ненависть к этому месту, к Александровичу и к самому себе. Хруст кости противника прозвучал слаще любой музыки. Я поднялся, не чувствуя разбитого лица. Каждый мой удар теперь был за Тасю. За каждый её вздох. За каждую слезу Леры. За то, что я не смог быть рядом.

Я выигрывал, вырывая победу из самой глотки смерти. С трудом, на голых инстинктах, оставляя на бетонном полу арены куски собственной кожи. После боя меня, окровавленного и едва живого, кидали в холодный карцер, но я улыбался сквозь разбитые губы.

Пусть Александрович рубит на мне деньги. Пусть считает меня своим рабом. Он совершил одну ошибку — он дал мне цель. Он не знает главного: каждый бой делает меня сильнее. Каждая победа приближает меня к моменту, когда я вырвусь из этой клетки.

Я отработаю этот долг. Кровью, костями, вырванными зубами — чем угодно. Но мои девочки будут жить. И когда я выйду, я сожгу этот мир дотла, если это потребуется, чтобы вернуть их.

Я Хребет. И я не сломаюсь.

После боя в камере пахнет железом и дешевым антисептиком. Боль в ребрах такая, что каждый вдох кажется маленьким подвигом. Но эта боль — она настоящая. Она напоминает, что я еще жив, что я еще здесь.

Я смотрю на свои руки. Сбитые костяшки, запекшаяся кровь под ногтями. Этими руками я обнимал Леру. Этими же руками я едва не разрушил всё. Парадокс моей гребаной жизни.

Здесь, в темноте, я наконец-то честен с собой. Я ведь никогда не умел любить по-человечески. Для меня любовь была собственничеством, контролем, клеткой — такой же, в какой я сижу сейчас. Я хотел, чтобы она принадлежала мне целиком, без остатка, забыв о своей жизни до меня. И я получил результат — я остался один в бетонной коробке, а она бежала от меня, как от чумы.

Но Тася... Она — мой шанс на искупление. Если бог или кто там заведует этим цирком, даст мне увидеть её хотя бы один раз, я клянусь — я стану для них стеной.

Александрович думает, что он держит меня за яйца. Он думает, что угроза семье — это поводок. Но он ошибается. Угроза семье — это детонатор. Он разбудил во мне что-то такое, что уже нельзя будет усыпить обещаниями денег или свободы.

Я закрываю глаза, погружаясь в тяжелый, беспокойный сон. Мне снова снится та дача. Но на этот раз я не кричу. Я захожу в комнату, снимаю с неё мешок и просто обнимаю. И она не плачет. Она улыбается.

Проснись, Картамазов. Здесь нет улыбок.