Здесь только метель, хлорка и жажда мести, которая греет лучше любого одеяла.
Восемь лет? Посмотрим. Я ставлю на то, что выйду раньше. Намного раньше. И тогда мы действительно закончим наш разговор. С каждым, кто встал у меня на пути. С каждым, кто посмел угрожать моим девочкам.
Я засыпаю, прижимая руку к ноющему шраму на боку. Декабрьская стужа пробирается под одеяло, но внутри меня горит огонь. И этот огонь согреет меня в грядущей мясорубке.
Глава 33
Артём Картамазов
Январь в этих краях — не просто месяц на календаре. Это медленная, методичная казнь для любого, кто рискнет выйти против тайги без брони. Мороз стоял такой, что металл на вышках спецблока лопался с сухим звоном, похожим на пистолетный выстрел, а воздух, казалось, застывал в легких колючими кристаллами. Дыхание мгновенно превращалось в ледяную корку на щетине, лицо немело через минуту, а пальцы в тонких тюремных перчатках становились чужими, будто сделанными из дерева.
Александрович думал, что клетка и страх за бабу — это надежные цепи. Он был старым, опытным хищником, но совершил одну роковую ошибку: он судил по себе. Он верил, что каждого можно приручить, если найти правильный рычаг. Он не понимал, что я не дрессированный пес, который будет лизать руку за подачку в виде жизни близкого человека. Я — волк, которого заперли в вольере. А волки, когда загнаны в угол и когда им больше нечего терять, перегрызают себе лапы, чтобы уйти. Даже если этот путь ведет прямиком в могилу. Свобода для меня в тот момент пахла не весенним ветром, а порохом и замерзшей кровью.
Связи в спецблоке не было — глушилки работали круглосуточно, наполняя голову монотонным, сводящим с ума гулом. Но любая система, созданная людьми, всегда дает сбой там, где правит человеческая жадность. Моим «почтальоном» стал сержант Конев — один из тех конвоиров, чья душа была продана и заложена еще до того, как он надел форму. Он задолжал Валету на воле столько, что его жизнь стоила меньше пачки сигарет в лагерном ларьке.
Раз в неделю, когда меня, едва живого, выводили из «ямы» после очередного «турнира», организованного Александровичем для заезжих шишек, Конев, делая вид, что грубо толкает меня в камеру, вкладывал мне в ладонь крошечный лоскут папиросной бумаги. Без слов. Без имен. Только цифры, время и краткие инструкции, написанные почерком Валета. Эти бумажки я съедал сразу после того, как заучивал их содержимое. Они были моим единственным связующим звеном с миром живых.
План созрел в середине января, когда морозы достигли своего пика. Сизый и Валет не просто ждали — они готовили плацдарм, рискуя головами на каждом шагу. Они знали, что если нас накроют, живых брать не будут.
— Хребет, на выход! Поверка! — рявкнул надзиратель, ударяя дубинкой по стальным прутьям.






